Читаем Секрет рисовальщика полностью

В казарме было полно народу. А на в беспорядке расставленных в помещении деревянных лавках не хватало места. Кто-то, коротая время, дремал прямо на полу. Никто ничего не знал. Чем темнее становилось снаружи, тем громче становились голоса подогретой алкоголем молодежи. Несмотря на проведенный ответственными лицами досмотр спиртное в казарме текло рекой. Но удивляться не приходилось. Достаточно было выйти из здания и преодолеть расстояние до высокой стены, опоясывающей территорию сборного пункта. Там, снаружи, приплясывали на морозе те, кто безо всякого зазрения совести хотел быстро «разбогатеть» за счет восемнадцатилетних балбесов. Ибо родительские деньги, положенные призывнику в дорогу, с легкостью обменивались на стеклянную посуду самых разных размеров, с мутной, сомнительного происхождения, жидкостью внутри.

Спать нам предстояло этажом выше. Кроме четырех рядов двухэтажных нар здесь ничего больше не было. При этом два ряда тянулись по центру помещения, остальные — вдоль стен непонятно-грязного цвета. Нары имели приподнятое изголовье и до середины были обтянуты изрезанным и изорванным дерматином. Никакого постельного белья не было и в помине. Одеял тоже. Мы в недоумении переглядывались. Однако объяснений ждать было неоткуда. Последовал сигнал занимать места. Спать ложились в верхней одежде. Благодаря именно такому расположению нар на них разместилось вдвое больше людей. По самым грубым подсчетам, нас было не меньше трехсот человек. Всем дали команду лечь на правый бок. Прогуливающийся в проходе офицер, не обращая никакого внимания на сыплющиеся со всех сторон шутки, сообщил, что каждые два часа будет даваться команда перевернуться. А потом выключили свет.

Прошло два дня. Все съестное было давно съедено. Пили из-под крана. Конечно, можно было бы что-нибудь купить в расположенном на первом этаже киоске. Однако нам не повезло. Наступили выходные, и киоск вот уже второй день оставался закрытым. Народу стало значительно меньше. Очень многих уже «раскупили». На натянутой серой простыне мелькали кадры какого-то давно надоевшего всем фильма. Кто-то, не дожидаясь отбоя, уснул тут же, на лавке. Остальные, бледные от недоедания и припухшие от недосыпания, словно нахохлившиеся воробьи, уставились в никуда.

— Майзингер! На выход!

Я вздрогнул. В дверях стоял военный с капитанскими звездами на погонах.

«Началось!» — пронеслось в голове.

Поезд шел в Ташкент. Два вагона были до упора набиты призывниками. Шум, гам, холод и вонь, в общем, все повторялось…

Когда мы наконец-то сошли на перрон в столице Узбекистана, на нас страшно было смотреть. Одетые в лохмотья, а то и вовсе полуголые, мы напоминали шайку разбойников из ополчения Петра Болотникова. Мой вид тоже изменился. Отцовское пальто, то самое, которое я обещал матери выслать домой в посылке, исчезло. А под неизвестно откуда взявшейся телогрейкой светила дырками не совсем свежая майка. Пока я спал в поезде, у меня украли ботинки. Ноги пришлось обмотать разорванной рубашкой. Мне было стыдно и в то же время откровенно весело.

В Самарканд приехали затемно. Очень хотелось по-маленькому. Тяжеленные металлические ворота с невероятным шумом отползли в сторону. Одинокий прожектор освещал выложенную бетонными плитами площадку и примыкающую к ней стену какого-то строения. Стена казалась свежепобеленной. Еще как следует не отошедшие от долгого переезда, мы крутили головами, надеясь обнаружить туалет. Двигались медленно и с трудом. Боль в мочевом пузыре отдавалась в мозгу. Кто-то, не выдержав, пристроился у побеленной стены. А вскоре к нему присоединились и остальные. Забегая вперед скажу, что эта стена красилась чаще, чем какая-либо другая. Об этом я догадался уже следующим утром, размазывая вонючие белила по шершавой, с желтыми разводами, поверхности.

И началась «учебка». И потянулись дни за днями, соревнуясь в своей бессмысленности с коммунистическими лозунгами, а по своей ненужности с заячьим стоп-сигналом. Так прошло два месяца.