Читаем Сеятель бурь полностью

Я недовольно отступил, убежденный логикой слов моего друга. Однако перестать смотреть, да что там, глупо пялиться на прекрасную гостью было выше моих сил. Да простит меня Бог, я не уверен в существовании ангелов, но если они действительно имеют место быть и таковы, как их описывают, то непонятно, отчего вдруг одному из них, вернее, одной вздумалось прикатить к особняку Турнов в карете светлейшей княгини Багратион.

– Кто это? – не отрываясь от созерцания видения, тем более дивного, что вполне материального, прошептал я.

– Это сестра моя, Маша, – раздалось в ответ.

Я зачарованно обернулся. Борис Антонович Четвертинский, все еще опирающийся на трость после достопамятного падения, спешил навстречу ясноокой красавице.

– Здравствуй, свет мой Мария Антоновна…

Вечером этого дня, когда любезные дамы покинули нас, оставив на память лишь воспоминания, от которых порывисто замирало сердце, мы с Лисом вновь отправились в фехтовальный зал, чтобы под звон клинков мало-мальски осмыслить происходящее.

– Капитан, по-моему, ты втюрился, – беря защиту, подытожил собственные наблюдения Сергей.

– Если ты имеешь в виду мои чувства… – Я продолжил атаку, не сбавляя темпа.

– Это я имею в виду твои чувства?! – Лис забирал вправо, стараясь зайти мне в бок. – Это она имеет в виду твои чувства, причем, скажу тебе как верный друг, правильно делает.

– Это еще почему? – Я скользнул под руку язвительного секретаря, демонстрируя укол.

– Да потому, господин полковник и, не побоюсь этого слова, граф, что, как говорится, что-то с памятью твоей стало. Так вот, напоминаю… – Клинок Сергея вскользь коснулся моего плеча. – Стареешь, раньше ты таких ляпов не пропускал. Эта самая красавица, сногсшибательная, как совместный удар обоих братьев Кличко, мало того шо мужняя жена, еще и верная и преданная возлюбленная великого князя Александра Павловича. И, судя по тому, как на нее сегодня бычился или, если хочешь, орлился наш пациент, у него с цесаревичем разногласия не только военного толка.

– Ты думаешь?

– Да что тут думать? У него ж на лбу не надпись, у него там светофор! Причем все три глаза пылают неестественным огнем. Вспомни крошку Мэрилин, ты же знаешь, на что способен сей пылкий вьюнош, когда мыслительный процесс от верхних полушарий смещается к нижним, ну, в общем, в ту область.

Я опустил саблю. Забыть такое было невозможно. Он был семнадцатилетним юношей, снискавшим вполне заслуженную славу храброго и умелого офицера, она – тридцатитрехлетней вдовой, уже год не дававшей проходу самому лихому из усачей армии континенталов, бригадному генералу техасских гусар Ржевскому. Страсть внезапно скосила будущего полководца, как посылаемая им картечь – шеренги английских гренадеров.

На удачу пылкого корсиканца, бригадир Ржевский был отправлен в Россию-матушку в составе посольства ко двору императрицы Екатерины, и в этот миг счастливая звезда Наполеона прицельно метнула один из своих лучей в сторону объекта страсти нашего горячего друга. Возок госпожи Мэрилин О'Хара был захвачен разъездом британских драгун, и она как организатор и командир туземного батальона армии государя Петра III была помещена в лагерь военнопленных на территории нынешнего Манхэттена. Все увещевания и резоны, приводимые молодым французским волонтером как своему прямому начальству, так и лично маркизу Лафайету, не привели ни к чему.

Военный лагерь в Новом Йорке был полон войск, и нападение, даже с целью освобождения пленных офицеров армии континенталов, рассматривалось как невозможное и, более того, вздорное. Из штаба добровольческого корпуса Бонапарт вышел, громко хлопнув дверью, и спустя три дня без единого выстрела «сдал» артиллерийский дивизион, которым в ту пору командовал.

Толпы британцев сбежались поглазеть на марширующую по главной улице колонну, на орудия, движущиеся одно за другим на конных упряжках. Ни разу еще столь крупное подразделение континенталов, да еще под командованием француза, не переходило на их сторону. Когда праздник был в разгаре и разгул достиг апогея, задыхающийся вестовой, примчавшийся из передового охранения, сообщил, что на город движутся команчи. Минутной паники было достаточно, чтобы пробки, которыми были заткнуты стволы орудий, вылетели прочь ничуть не хуже, чем из бутылок шампанского, а из заряженных, как оказалось, пушек в упор грянул артиллерийский залп. И без того переполошенная толпа, оглушенная грохотом и раздираемая в клочья бьющей в упор картечью, шарахнулась в стороны, воя от животного ужаса.

Город был взят за полчаса. Удерживавшие его полки сложили оружие, а радостный победитель заперся с освобожденной им красоткой в ближайшей гостинице, где его не могли отыскать следующие двое суток. Там-то в конце концов его и нашли ликторы Конгресса, присланные арестовать строптивого офицера. «Победителей не судят! – весомо заявил, глядя в горящие очи Наполеона, мудрый государь Америки – Руси Заморской. – Верните свободу молодцу!»