Читаем Счастливка полностью

Потом Клементьев сходил к роднику и выкопал бутыль с вином. Бутыль была настолько холодна, что обжигала руки. Влага, как пот, стекала по ее бокам. По пути к навесу Клементьев прихватил стакан (стакан был, конечно, хрустальным, с рисунком, похожим на изморозь на окне), горсть конфет «Взлетные», две подушки, старое, потрепанное по краям солдатское одеяло и яркую толстую мохнатую китайскую простыню. Под навесом он расстелил сначала одеяло, потом простыню, уложил подушки, поставит бутыль с вином в изголовье, не спеша разделся. Затем, тоже не торопясь, выпил два стакана вина. Вино ломило зубы, после него во рту остался запах терпко пахнущих под полуденным солнцем степных трав – мяты, чабреца, полыни. Откуда в виноградном вине запах степных трав?

Клементьев лег навзничь. Со своего места ему был виден кусочек прибоя. Море выглядело бледно-голубым, намного бледнее, чем утром, словно успело выцвести за это время под беспощадным солнцем. Шумели волны, кричали чайки, хлопали простыми, рядом, под ухом, ветер занимался вечной работой – перебирал ракушечник, глухо доносились голоса жены и Лапушки.

«Вся моя жизнь… – опять подумал Клементьев, пытаясь ухватить ускользающую мысль. – Что-то было не так… Где-то очень давно был перекресток.» И он, наверно, свернул не туда.

– Симочка! Какой ты умница! Да как же здорово! А я уж думала: как мы будем загорать? Ведь здесь изжариться можно!

Жена села рядом. На ней был нарядный халат, в волосах – красная лента. Она успела подвести глаза, покрасить брови и сейчас выглядела совсем молодой.

– Я тебе нравлюсь?

– Да…

Жена сняла халат, аккуратно свернула его, положила в изголовье и легла рядом с Клементьевым.

– Тебе нравится мой купальник?

– Хороший.

– Ты еще его не видел. Посмотри.

Клементьев приподнялся. Купальник действительно был красивым.

– Ну как?

– Здорово.

– Нет, правда?

– Правда.

– А на русалочку сбоку ты обратил внимание?

– Обратил.

– Видишь, какая симпатичная мордашка?

– Действительно здорово.

– А на вытачку не обратил внимание?

– На вытачку не обратил.

– Посмотри.

Клементьев поднялся и посмотрел на вытачку.

– Неплохо.

– Хорошо, а не «неплохо»!

– Что делает Лапушка?

– Сидит в палатке.

– Там же душно. Почему ты не позвала его сюда?

– Не хочет, говорит – боится сквозняка.

– Хочешь вина? Холодное…

– Пожалуй, налей полстаканчика.

Он налил вина жене, выпил сам. Они полежали молча, слушая шум моря и шорох песка.

– С ним что-то происходит, – сказала жена.

– В том-то и дело, что ничего не происходит.

– Влюбился бы, что ли. Я в его годы… Раз пять была уже влюблена.

– Ну, ты…

– Нет, серьезно. Я подумала, мы остановимся в Ялте, будем гулять по набережной, встретим какую-нибудь порядочную семью с дочкой, подружимся. Глядишь, и наш Лапушка бы влюбился. Хоть чуть ожил бы. А ты таскаешь нас по каким-то лесам и буеракам.

– Сегодня утром я заходил в столовую. Обедать будем там. Я заказал шницели.

– Ты уже говорил.

– Там должны быть хорошие шницели. Один съел их чуть ли не пять штук.

– Ты бы все-таки сходил привел Лапушку. Здесь так хорошо. Что он сидит там в духоте?

Клементьев поднялся. В самом деле, в палатке недолго схватить тепловой удар. Горячая волна воздуха обрушилась на него. Ветер дул с моря и был густо насыщен соленой влагой, но влага не освежала, а, наоборот, делала ветер еще более плотным и горячим. «Как соляной раствор», – подумал Клементьев. В каком классе они делали соляной раствор? В каком-то классе они делали соляной раствор, пробирка упала со спиртовки и жидкость обожгла ему руку…

Ветер обжигал плечи… Море было очень синим, до того синим, что болели глаза. Все в белых барашках. И белые чайки. Чайки и барашки. Они мелькали в глазах, и нельзя было сразу определить, где чайки, а где барашки.

Метрах в двухстах от них соседи тоже сооружали навес. Она в купальнике, он в длинных черных трусах неумело навешивали на небольшие колышки одеяло. Одеяло было тяжелым, ветер надувал его, как парус, расшатывал все сооружение, вырывал колышки и затем волок навес по ракушечнику…

«Могли бы и позвать помочь, – подумал Клементьев. – Соседи как-никак. И рейки у меня есть…»

Сын действительно лежал в палатке, в своей излюбленной позе – поставив приемник на грудь. Из палатки тянуло, как из раскаленной духовки.

– Я сделал навес, – сказал Клементьев, присаживаясь на корточки перед палаткой. – Пошли. Знаешь, как здорово.

– Что…

– Я говорю, пошли к нам, недолго и тепловой удар схватить.

– Мне здесь хорошо.

– Сделай музыку потише.

– Что…

– Сделай музыку потише. Невозможно разговаривать.

Лапушка уменьшил звук.

– Вылазь.

– Мне не хочется.

– Я тебе приказываю.

– Что вы ко мне все время пристаете? Дайте мне жить, как мне нравится.

– А как тебе нравится? Бездельничать?

– Сейчас каникулы.

– Ладно, пошли. Уважай хотя бы мать. Она тебя просит.

– Я же сказал – мне здесь хорошо.

– Ты дождешься, – сказал Клементьев, – что я тебя выпорю. Просто-напросто возьму ремень и выпорю, как в старые добрые времена. Пошли.

– Ладно, скоро приду.