Читаем Счастье за углом полностью

– Есть патриоты, а есть политики. Истинный патриотизм – в заботе о доме, семье, обществе, а не в том, чтобы убивать невинных людей в другой стране ради выгоды больших корпораций.

– «Обществом» является вся страна. Такова жизнь.

– Когда на побережье Северной Каролины высадятся чужие армии, я лично оторву им головы и нассу в рот. Но не раньше. – Я обернулся к миссис Халфакр. – Простите мой французский.

Бентон оперся подбородком на сплетенные пальцы.

– Что случилось с человеком, который хотел убить всех по имени Мохаммед?

– Увидел слишком много фотографий женщин и детей, убитых нами в Ираке.

– Нами?

– Если мы правда верим в то, что «мы – народ, который правит», то да.

– Если бы Эйзенхауэр беспокоился об убитых гражданских во время вторжения в Нормандию, мы сейчас говорили бы по-немецки.

– Если бы Эйзенхауэр сейчас был здесь, он повторил бы слова, которые сказал, уходя из Белого дома: «Не позволяйте корпорациям и военным получить слишком много власти».

– Давай-ка посмотрим, правильно ли я тебя понял, Томас. Кто-то убил твоих жену и сына. Ты не знаешь, кто именно в ответе за их смерть, веришь в собственную версию фактов, хочешь наказать легионы безликих злодеев, а потому… винишь себя и нападаешь на съемочное оборудование.

– Я виню себя в том, что послал жену и сына умирать ради того, чтоб мой рабочий график не сбился. А что до нападения на оборудование, так это только начало.

– Тогда давай будем честными. Личное пространство Кэтрин Дин не является для тебя личным мотивом.

– Ваша честь, вы выбрали долгий путь к неверному выводу.

– Тогда просвети меня, какой же вывод верен.

– Если я смогу спасти ей жизнь, если рай действительно существует, а мой сын находится в раю, у меня появится шанс попасть к нему, когда я покончу с собой.

Тишина. И только аханье миссис Халфакр.

Бентон медленно опустил руку на молоток.

– Ты… видишь в Кэтрин Дин возможность заработать призовые очки у Бога?

Ну и что он ожидал услышать в ответ? Правду? Что я не верю в рай, не надеюсь когда-нибудь снова увидеть Этана и считаю Бога глюком обкурившегося человечества? Что я люблю Кэти? Люблю чистой и простой любовью. Женщину, которую никогда не видел. Нет, если я скажу об этом в суде, миссис Халфакр и ее знакомые сплетницы обгадятся. Я пожал плечами.

– У меня большой кармический кредит, расплачиваюсь, как могу. И мне очень хотелось бы вернуться к протоколу.

Бентон вздохнул.

– Миссис Халфакр, прекратите хвататься за сердце и начинайте печатать.

– Господи Иисусе, – сказала миссис Халфакр. – Мне не важно, что о вас говорят, мистер Меттенич. Если вы и сумасшедший, вы хороший сумасшедший.

– О, благодарю, – я галантно поклонился.

Бентон поднял молоток.

– Томас, ты оплатишь этим фотографам полную сумму ущерба, и я не могу отпустить тебя без общественных работ.

– Вы будете скучать по мне во время покера. Кто еще позволит вам выиграть?

– Ты только что подписал свой приговор. – Он поднял молоток. – Компенсация убытков, шесть месяцев условно, две недели исправительных работ на ферме.

Бум.

* * *

Так что я застрял на исправительных работах. Пайк был не из тех, кто позволяет преступникам легко отделаться. Тюрьма означала работу. И означала старомодную полосатую робу.

– Да уж, Томми, сынок, теперь ты точно «винтажен», – пропел он, когда я впервые вышел из камеры.

Став новым членом тюремной банды округа Джефферсон, я первым делом обсудил побег в кофейню «Лаки Бин» через дорогу от здания суда, расположенного в тенистом сквере крошечного городка Тартлвилль. Он стоял на каменистом берегу в верховье Руби-Крик, так что бóльшую часть года на главных улицах городка стоял холодный речной туман. Летом здесь было отлично, зимой холод пробирал до костей. Сейчас, весной, туман превращал мою дешевую хлопчатобумажную робу в подобие мокрой холодной перчатки. В апреле здесь слишком холодно для исправительных работ, связанных с водой, а полосатый комбинезон, липнущий к телу, просто унизителен. Я и два моих сокамерника – Берт, хронический мошенник, и Роланд, любитель превышать скорость, – дрожали и ежились на лесах, поставленных у входа в двухэтажный каменный особняк. Нас пытались исправить посредством отмывания каменных горгулий над входом в здание суда.

– Томми, сынок, а пройдись-ка еще раз по левому уху этой горгульи, – скомандовал Пайк со своей сухой и удобной скамейки под лесами. – Оно все еще зеленое. Выглядит так, словно у нее в ухе грибковая инфекция.

– Это же известняк, а поверхность данного камня очень пористая. Тут понадобится грунтовка.

– Я объясню это на заседании городского совета. Они обрадуются тому, что ты решил внести свой вклад в процветание города. Это доказывает, что наша исправительная система работает.

– Так что, мне теперь можно доверять? И можно отвести Берта и Роланда в кофейню, купить по чашке латте?

– По чашке чего? – не понял Берт, начищающий тряпкой каменный постамент горгульи.

– Кофе с молоком, деревенщина ты неотесанная, – объяснил Роланд. И потащил компрессор чуть дальше по лесам. – Мне нравится со вкусом мокко.