Было невысоко, метра три-четыре, но падение показалось Хульде вечностью. Потом она с громким всплеском плюхнулась в холодную воду, отчего у нее перехватило дыхание. Кашляя и отплевываясь, Хульда испуганно завертела головой, пытаясь понять, прыгнул ли Эдди следом. Но он черным силуэтом стоял на мосту, все еще слегка согнувшись после удара.

Эдди посмотрел на нее и тихо сказал:

– До свидания, госпожа Хульда.

Хульду охватило ощущение абсурдности происходящего, потому что это прозвучало так, словно они пожали друг другу руки и разошлись. Лица Эдди не было видно, и нельзя было понять, вложил ли он в свои слова угрозу или нет. Хульда дрожала всем нутром, тяжело дышала, оплевывалась и барахталась в воде, которая в темноте казалась такой же черной, как смола. Промокшая одежда липла к телу и тянула ко дну.

Хульда закрыла глаза, стараясь не думать о Рите, которая, должно быть, утонула на этом самом месте несколько недель тому назад. Она боролась с заполнившими голову образами и охватившим ее страхом. Нет, она не утонет, не станет очередной жертвой этого обезумевшего парнишки.

Она решительно отвернулась и, стараясь дышать ровно и спокойно, с величайшим трудом сняла туфли, которые грозили утянуть ее на глубину. На этот раз Феликс не сможет их вернуть. Затем Хульда поплыла – прочь от Кетенского моста, прочь от убийцы Риты.

«В том, что Эдди вырос без отца, есть один плюс, – с горечью думала она, зубы у нее стучали от холода, и этот стук оглушительно звенел в голове. – Никто не удосужился научить его плавать».

Глава 31

Выдержки из дневника

Психиатрическая лечебница Далльдорфа, Берлин

19 марта 1921 года

Давненько я ничего не писала, а теперь кручу в пальцах перьевую ручку Конрада и не знаю, что написать. Передо мной страницы – пустые, как песок, по которому никто не ходил. Моя жизнь так же пуста, и меня бросает по ней, как бочку по волнам.

Я их потеряла. Говорят, время лечит все раны, но мои раны никогда не затянутся. Хильда. Конрад. Иногда я произношу их имена вслух, но лиц, лиц их я больше никогда не увижу. Говорят, после смерти нас ждет воссоединение с близкими, но я не могу в это поверить. Думаю, после смерти нас милосердно поглощает большое черное ничто.

Я не могу перестать думать о том, что это мое наказание. Наказание за страдания, которые мы причинили – и продолжаем причинять – пациентам в Далльдорфе. Долгое время я искренне верила, что мы спасаем людей, но за последние годы я столько всего повидала, что потеряла веру. Эта страна полна сломленных душ, полна людей, потерявших рассудок. Спасения нет.

Уже три года как я вернулась в Далльдорф. После войны лазареты позакрывали, а пациентов распределили по лечебницам или объявили «излечившимися» и отпустили. В научно-исследовательских клиниках, в первую очередь – «Шарите», появились настоящие методы лечения душевнобольных. Тамошние пациенты часто идут на поправку, и их выписывают. В Далльдорф же приезжают, чтобы остаться навсегда.

Город не в состоянии нести ответственность за всех бедных и больных, поэтому многих из них отправляют в сельские лечебницы для душевнобольных. Несмотря на то, что после образования Большого Берлина Далльдорф стал считаться частью города, к нам по-прежнему ссылают неизлечимо больных, обездоленных и беднейших из бедняков со всей округи. Виттенау, конечная. Дальше поезд не идет. Мы держим здесь людей, но лишь немногим из них можем помочь.

Директор Кортум позаботился о том, чтобы лечебницу модернизировали. Теперь у нас электрическое освещение, большая современная кухня и канализация. Время вонючих сточных вод, отводимых на поле, закончилось. Однако отремонтированные здания, новые сверкающие станки – все это кажется мне издевательством, учитывая холодность, с которой врачи и медсестры обращаются с больными. Такое ощущение, будто механизация отчасти виновата в том, что уход за пациентами тоже стал каким-то… механическим. Врачи прикладывают все меньше усилий, чтобы их исцелить. Отдельная человеческая жизнь ничего не стоит, и пациенты, умершие от голода в военное время, наглядно это доказывают. Я слышала, как один врач сказал, что они умерли, потому что были недостойны, и что их смерть помогла выжить здоровым. Куда заведут нас эти мысли? Я считаю такую точку зрения верхом цинизма, чего не скрываю. Надо ли говорить, что в лечебнице меня не очень любят?

Вчера директор Кортум вызвал меня к себе. Я ожидала этого. Коллеги давно от меня отвернулись, они сплетничают у меня за спиной, и я не могу их винить. Я – глубоко несчастная женщина, и от выпивки, к которой я давно пристрастилась, у меня дрожат руки. Но без бутылки мне не прожить и дня.