Читаем Счастье полностью

На небольшой площади городской окраины, считающейся почему-то уже деревней, и в настежь раскрытых дверях магазинов, и на тротуарах, и посреди улицы, на узлах, сундуках, корзинах, и прямо на земле сидели и лежали прибывшие с вечерним пароходом люди.

Что-то беспорядочное было в облике этого случайного лагеря. Такая бестолочь бывает в коллективах, внезапно возникших без ясно видимой цели.

«Как в окружении, — мелькнуло у Воропаева. — Никакого порядка, никакой дисциплины».

Действительно, народ не отдыхал, хотя на дворе стояла ночь, но и не был занят определенной работой, а тревожно бодрствовал, как на пристанях или вокзалах, когда сквозь сон сторожат прибытие и отбытие всех пароходов и поездов, чтобы — неровен час — как-нибудь не проспать своего. Тут одни разогревали пищу, другие кормили измученную скотину, третьи беззаботно пели, а четвертые стояли толпой, кого-то поджидая.

Воропаев спросил, где председатель колхоза.

Ему указали на рослого красавца с пустым левым рукавом гимнастерки, орденом Красной Звезды и медалью за Севастополь, разговаривавшего со стариком в морском бушлате. Они махали друг на друга зажженными фонарями, о чем-то споря. Воропаев, не теряя их из виду, присел к костру.

Ужасно хотелось вытянуться — не просто лечь, а именно вытянуться — и заснуть. Но если нельзя было спать, он хотел бы тогда уж поесть. И как следует. По-фронтовому. Но развязывать рюкзак на виду у людей ему показалось неудобно. Он прилег у костра, положил голову на край рюкзака и закрыл глаза.

Ночь была сыровато-теплая, тихая, почти весенняя. Воздух лениво касался земли. -Пахло чем-то чудесным, южным и убаюкивающим, как стрекотня цикад.

«Замечательно...» — подумал Воропаев, засыпая, но все-таки взял себя в руки и даже привстал и поискал глазами председателя, но того уже не было.

Народ валил в сторону. Сидевшие у костров тоже поднялись и пошли за всеми, оставив на огне чугунок с картошкой.

Он хотел встать, но не было никаких сил. Да и зачем? Ночлег у костра уже был обеспечен. Запустив руку за пояс брюк, он осторожно отстегнул протез и, сдерживая дыхание, пыжась и морщась, погладил замлевшую культю, сейчас же почувствовав, что мгновенно заснет,

И он действительно заснул тем необыкновенно легким сном, какой бывает у детей, когда они сквозь сон еще слышат разговор окружающих. Воропаев, как это ни покажется странным, даже всхрапывая, слышал громкий разговор относительно свободных домов и о немедленном вселении в них.

— Три коморы, так называемая веранда и сарай у целости полной! — выкрикивал чей-то громкий и властный голос.

И через секунду другой, хриплый голос, как он потом догадался — принадлежащий председателю колхоза Миколе Стойко, красавцу с Красной Звездой, выкрикивал:

— Сидоренки!.. Степаныч!

— Здесь, Микола Петрович!

— Ваш дом, всходите... Дай бог счастья!

— Господи Исусе Христе... Да сбудется реченное... Разрешите? Горпина... хлопцы... Входите, господи Исусе... Дайте я первый.

Воропаев слушал, улыбаясь и подхватывая языком слезы, катившиеся ему в рот.

Какое великое и сладостное событие происходило где-то рядом, под темным покровом ночи, среди взлетающих фонарных огней, в дыму костров, среди неустроенности этого уставшего лагеря!

И он не видел — да никто почти что не видел этого, — как в крохотный глинобитный домик, укутанный в зеленую тьму сада, вошел, спотыкаясь, тот самый колхозник, что приехал с невесткой и внуками. Он вошел, неся в руках фотографию сына, и, поставив ее на подоконник, низко поклонился стенам.

— В тебе жить, в тебе добро робить, ты — нам, мы — тебе... — заговорщицки прошептал он. — Дай боже миру да счастья. Горпина, мой полы.

А в это время в темноте раздавалось сладостное до боли:

— Пять комор, веранда, как сказать, на два боки, садик из пятнадцати дерев.

Молчание. Кашель. И хриплое:

— Хватовы! Твороженковы!

Два голоса наперегонки:

— Здесь! Здесь!

— Согласны вдвоёх жить? Один сюда лицом, другой сюда...

— Как, Петро, не побьемся?

— Та ни. Бери соби налево, хай ему неладно... Худо, шо дерев пьятнадцать. Было б хоть по осьми... Крант на чей бок?

— На мой.

— Тьфу! Давай тогда на жеребьи пускать...

А темнота, не мешая главному разговору, беседовала шопотом у каждого костра:

— Тут земля скрозь родящая. Заснул — пусто, встал — густо.

— С похмелья тебе густо, спи уж.

«Откуда такая живучесть, — думалось Воропаеву, — и такая неиссякаемая детскость души, такая готовность к подвигу, такая любовь ко всему новому, даже когда оно тяжело, откуда такая живительная беспокойность? Откуда мы принесли их? И как сумели сохранить в себе? Ах, до чего хорошо...»

И заснул окончательно.

Проводив Воропаева до колхозной площади, Лена взобралась по ступенчатой улочке на вершину холма, прикрывающего город сверху, и без единого звука приоткрыла незаметную дверь маленького полуразрушенного домика. Она вошла, как шелест воздуха, но мать ее, уже давно заснувшая возле шестилетней внучки, сразу же услышала, что кто-то вошел, и спросила встревоженно:

— Ты, Леночка?

— Я, — ответила та довольно громко. — Моргалик на столе?

— На столе, слева. Чего сегодня так поздно? Заседание?