Читаем Сборник работ. Семидесятые полностью

Двинулись дальше. Когда через некоторое время снова окликнули Татаринова, ответа не было. Позвали ещё раз — только ветер воет. Двинулись дальше. Заговорили о лицензиях. О том, что, дескать, дали вот им три лицензии на отстрел кабанов, а как делить их — недовольные будут как всегда…

Оба — и Казин, и Бондарев — утверждают, что искали Татаринова. Прошли, как говорят, дорогу на Звенигород, высоковольтную линию, покрутились. Вышли на Валыгинское поле — нет никого. Зашли в будку комбината декоративного садоводства. Обсушились.

— А ведь Татаринов-то нездоров, Анатолий Иванович,— сказал Бондарев.— Жаловался мне, что давление опять поднялось…

— Да-а,— неопределённо ответил Казин.— Да нет, зайца, наверно, решил подстрелить. Придёт.

Обсушились. Погрелись. Перекусили. Когда возвращались домой, спросил уже Казин:

— Поищем, вернёмся?

— Да он уж, поди, дома чай пьёт.

Так они шли, поочерёдно выказывая ленивое беспокойство и тут же уговаривая себя не волноваться.

А метель свирепствовала. Казин — молодой и крепкий — обычно за день проходил и 40 и 50 километров, хоть бы что, а тут… Хотели даже, признаются сейчас, ружья побросать.

Домой вернулись к обеду. Бондарев живёт рядом с Татариновым. Соседи. Вернувшись, он не зашёл к Татариновым. Испугался ли, ждал ли чего-то (как будто можно было отсидеться до лучшей поры)? К шести вечера прибежала взволнованная жена Татаринова: где Федор? Бондарев испугался: «А что, не пришёл? Да он с Казиным вроде был…» — залепетал невразумительное.

Потом Бондарев сообщил о беде в милицию. Позвонил Казину.

Утром 17 октября, это было воскресенье, к Бондареву постучалась дочь Татаринова — Анна.

— Иван Иваныч, дорогой, пойдёмте в лес, покажите, где шли…

— Не могу, радикулит у меня… — и Бондарев закрыл дверь.

На поиски пошёл было муж Анны, но вернулся ни с чем.

Собрался народ у дома Татариновых, хотели идти всем миром в лес. Но куда? Ни Бондарева, ни Казина нигде не нашли. (Как оба говорят теперь, в это время они вдвоём тоже искали Татаринова… в подсобном хозяйстве Дорохово, где Татаринов работал.)

Сейчас, когда уже давно все позади, я думаю, как с каждым промедленным часом, даже минутой росла тяжесть вины этих двоих. Поведение их в самом начале — просчёт, к вечеру первого дня — трусость, на второй день — подлость. А на третий Татаринова действительно нашли. 18-го с утра была снаряжена поисковая группа, и где-то около часу дня нашли его у Валыгинского поля, рядом с садоводческой будкой, где отдыхали, грелись Казин с Бондаревым.

— Ну, Федор Григорьевич, ты тут разлёгся, а мы с ног сбились…

Сказал тот, что был впереди, и осёкся.

Светило зимнее неяркое солнце. Ослабевший за эти дни ветер ронял с берёз снежную пыль. Снег падал на лицо Татаринова и не таял. Рядом с ним, виновато виляя хвостом, видно, давно уже не отходила от него незнакомая собака, застывшая в нелепой преданности.

* * *

От Валыгинского поля мы возвращаемся к дому. Казин и Бондарев по-прежнему чутко слышат все звуки и шорохи леса.

— Вот лось шел. Недавно, — показывает Бондарев на следы.— Шел слева во-он к тому ивняку подзаправиться.

— А зайцев-то больше стало. Как сено идёт, Иван Иванович?

— Хорошо, зайцы его любят.

Я знаю, о чем они говорят. Охотники косят и вывозят с лесхозовских угодий сено — для косуль, зайцев. Ещё они растят картофель, овёс для кабанов, собирают рябину для рябчиков, тетеревов, зайцев. Для лосей и зайцев на зиму готовят солонцы: валят осину, в метре-полутора от корня рубят корыто и закладывают туда соль-лизунец. Через недельку-другую осина начинает киснуть, и тут-то подходят на подкормку лоси.

Обо всем этом рассказывал мне вчеpa вечером Казин. Он гордится своим хозяйством, в области оно на хорошем счету. «План по членству, — говорил Казин, — идёт хорошо, 932 охотника у нас, план по вырубке ивняка сделан. Лекции? Пожалуйста. Надо было за год шесть провести, а мы — семь. Тех же солонцов вместо 223 сделали 280».

— Ах, сволочи, — Казин неожиданно останавливается. — Ну надо же, а? Иван Иванович?

Я вижу на осине большенные вырезы ножом. Кто? Хулиганы какие-то.

— Вот сволочи, — повторяет Казни, — судить за это надо.

— Послушайте, — спрашиваю я, — а из вас кто-нибудь был у Татариновых в семье после этого…

— А зачем? — ответили оба в один голос.

— Мы венок ему купили? Купили, — объяснил Бондарев.

— И ленту, — подсказал Казин. — Я вообще жалею вот о чем: зря я его, наверное, к себе в хозяйство взял. И старый он, и лес знал плохо.

И замолчали оба. Словно где-то внутри у обоих опустились жалюзи, и ни света, ни звука не проникает в их сумеречные души.

Казин впереди осторожно трогает ногой снежную корку. Проверяет что-то.

— Это я смотрю, твердый ли наст, — объясняет он. — Тетерева, они же с деревьев прямо в снег сигают. Не побились бы.

Проходим мимо обелиска с красной звездой.

— Кому это? — спрашиваю.

Молчат. Переглянулись.

Я подошёл к обелиску. «Лейтенант Суханов погиб в бою за Родину».

— Он вроде Рузу освобождал, — словно оправдываясь, сказал Казин.

— Но под Рузой погибли тысячи, а памятник-то поставили Суханову?

— А кто его знает…

Сколько же раз они тут проходили!!