Читаем Сборник работ. Девяностые полностью

Генерал протестует против любого произвола властей. Пишет ходатайства, требования, протесты. Отстаивает права крымских татар, немцев из Поволжья. Вместе с группой коммунистов он направляет письмо Будапештскому совещанию коммунистических и рабочих партий, призывая зарубежных коммунистов поддержать в СССР тех, кто сопротивляется возрождению сталинизма.

В дом к нему на Комсомольском проспекте — живая очередь: друзья и незнакомые, родственники арестованных и ссыльных, крымские татары, немцы из Поволжья и Казахстана, литовские католики, отказники-израильтяне, баптисты.

* * *

Был день в году, когда КГБ и МВД объявляли боеготовность номер один. Филеры всех мастей не смыкали глаз, большое количество домов в Москве, в которых жили правозащитники, окружали милиционеры с рациями, в подъездах и во дворах дежурили бесчисленные черные «Волги» с антеннами.

Это было 5 декабря — в день сталинской Конституции правозащитники отмечали нарушение конституционных прав и свобод граждан. Вечером они собирались на Пушкинской площади, снимали шапки и молча стояли. Начало было положено в середине шестидесятых годов. Вначале собиралось человек десять, потом — двадцать, тридцать, восемьдесят.

В этот день наряды милиции выставлялись загодя прямо у дверей квартир. Но почти всегда верх одерживали правозащитники. Вначале они выходили с мусорными вёдрами, в домашних тапочках, и милиция пропускала их. Ехали, переодевались у знакомых, друзей. Когда милиция раскусила, стали заночевывать накануне в чужих квартирах, съезжались на Пушкинскую из самых неожиданных мест. Перекрывали ближайшие станции метро — они выходили на остановку раньше и шли пешком. Их знали в лицо, нагло останавливали, но они шли с женами и детьми, которые крепко держали их за руки.

Юрий Гримм, из личной беседы:

— Пятого декабря открываю дверь, у порога — милиционер с рацией. Выглядываю в окно — черная «Волга» с антенной. Перезваниваемся с ребятами: «У тебя стоят? И у меня стоят».

Соседка вынесла стул и поставила его филеру под мою дверь. Вынесла ему кофе. Я с ней больше не здоровался. Потом я стал накануне заночевывать у тещи, оттуда и выезжал. Прохожие на Пушкинской площади смотрели на нас и ничего не понимали. Под снегом, в мороз стоят люди с непокрытыми головами и молчат. Они спрашивают у кого-нибудь в пыжиковой шапке: «Кто это?» — «А-а, так — адвентисты». Все кэгэбэшники были в пыжиковых шапках, все — на одно лицо, плотные, крепенькие. Их было множество. Они ходили между нами и незаметно, резко и сильно били нас ногами — в кость, под коленку.

Они побеждали там, где победить было невозможно.

«19 ноября в 7 часов утра (1968 год. — Авт.) звонок в дверь. Подхожу: «Кто?». Отвечают: «Из Ташкента». Рывок, и, отбрасывая меня с пути, 11 человек проносятся по коридору в комнату». Обыск!

На сцену поднимается Леонид Петрович Петровский: