Читаем Сашка. Мой. Герой полностью

Резкая внезапная боль в правом предплечье заставила её прикусить губу и поморщиться. На такое вроде незаметное движение, болью отозвалось всё тело, напомнив ей, что и дышать-то лучше через раз. Когда становилось совсем невыносимо, она старалась забыться сном. Он получался коротким и беспокойным, но всё же. И каждое пробуждение было мучительным. Она не сразу понимала, где она и что с ней. И лучше бы, конечно, и не понимать вовсе. Но нет. Осознание того, что произошло, накрывало её с новой силой, не давая вздохнуть.

Да и Анна Алексеевна, Сашкин врач, недавно приходила за разрешением на прекращение гипотермии. Это процедура такая. Ребёнка 72 часа охлаждают, чтобы постараться нивелировать последствия гипоксии-асфиксии и всего вот этого, что произошло при родах. Так по крайней мере ей объяснили. Точнее, так она это поняла. На начало этой процедуры она вчера уже заполняла кипу согласий. А сегодня вот пришлось заполнять согласие на прерывание гипотермии в связи с тяжестью состояния Сашки. И на каждой бумажке были строки о том, что есть риск летального исхода. Да, она понимала, что всё это лишь бюрократическая стандартная формулировка, но всё же. Как-то резко не по себе становится. Да и то, что гипотермию до конца не провели, тоже как-то тревожно. Это ж для мозга не очень, как она поняла. Последствия могут нехорошие быть. Правда, этими вопросами пока рано задаваться. Сейчас главное – Сашкины лёгкие. Нужно, чтобы они заработали. Чтобы Сашка задышал сам. Но пока у него это не получается. За него дышит аппарат ИВЛ. А нужно, чтобы сам. И чтобы кислород поступал в кровь, а через неё ко всем органам. Вот как раз это и называется сатурацией, которая была у всех на языке во времена повального ковида. И с ней у Сашки пока сложно. Да и со всем остальным не сильно проще. Лечение пневмонии, сепсиса и чего-то там ещё, не быстрое и требует антибиотиков и других различных препаратов. Через вену. Которую у новорожденного, я даже не могу представить, как можно найти. Но врачи нашли. И не одну. Потому что лекарств много. И трубочек поэтому к Сашке тянется много. Собственно, ребёнка-то почти и не видно среди всех этих трубочек. Видно только, что он очень красивый. И что у него, как это говорится в дешёвых романах, упрямый волевой подбородок. С ямочкой.

Как только у неё в памяти опять возник образ Сашки в реанимации, она подавилась рыданиями. Она очень ждала того момента, когда плакать уже не сможет, потому что нечем будет. Но слёзы комом стояли у неё в горле, упрямо выливались из глаз.

Через окно в палату лениво вползли сумерки. Облепили стены, повисли на потолке. «Так, бл…! Надо собраться с силами, взять себя в руки, встать с кровати и сходить к сыну». Да, но подумать об этом легче, чем сделать. Любая смена положения, любое движение давалось ей с огромным трудом. Каждое – через боль. Но ей надо заставлять себя вставать, стоять, сидеть, ходить. Ей надо двигаться, чтобы быстрее восстановиться.

Она скорее сползла с кровати, чем встала. И, держась за стены, пошамкала умываться – негоже к сыну зарёванной идти. Холодная вода на чуть-чуть принесла облегчение. И по дороге от своей палаты до детской реанимации ей почти отлично удавалось себя контролировать. Даже не смотря на то, что она шла мимо палат, где мамы лежали со своими детками, и те жалобно попискивали или громко плакали, у неё получалось не реветь. У Сашкиного кювеза это сделать было много сложнее. Она до крови прикусывала нижнюю губу, сжимала кулаки до белеющих костяшек и могла только шептать бесконечное «люблюлюблюлюблюлюблюлюблюлюблю» в такт противному писку аппаратуры. Медсёстры и врачи, постоянно находившиеся рядом с Сашей, пытались ей что-то рассказывать. Но их голоса доносились до неё как будто через вату – она вообще не понимала о чём они. Потому что они разговаривали на своём каком-то непонятном языке. Что-то на страшном.

Долго рядом с сыном находиться она не могла. Сил пока не хватало. Да и слёзы опять же. Сдерживаться получалось буквально минуту-другую. И вот уже ей предстоят обратные 100 шагов в палату. За которые она успевает подумать о том, что сегодня же был хороший и очень важный день – Сашку покрестили. Приходил батюшка с Сашкиной крёстной-няней. И теперь уже можно за Сашку молиться не как за безымянного младенца. А как за Александра. И это очень кстати, потому что у неё телефон не перестаёт получать сообщения от её дорогих людей не только со словами поддержки, а ещё и с молитвами. И она сама начинала шептать те немногие, которые знала наизусть. Или залезала в телефон, чтобы найти те молитвы, которые не знала.

А мысли опять и опять уносили её к вопросам: как же так всё произошло? Кто виноват? Ведь ничего не предвещало.