Читаем Сапожники полностью

Саэтан. Неужели напоследок в моей жизни уже ничего не произойдет? Неужели я умру в этой попугаячьей комедии, глядя на то, как разлагаются заживо бонзы новой власти, прославившиеся медью своих слов и бронзой речей?! Все мы – раковая опухоль на теле общества в его переходной фазе от разрозненного порошкообразного многообразия к подлинному общественному континууму, в котором индивидуальные язвы отдельных личностей сливаются в одну великую plaque muqueuse[24] абсолютного совершенства всеобщего организма. Все будет блаженно зудеть, пока не заживет. Небытие.

Пучиморда. Иисусе Назаретский – этот шпарит свою предсмертную лекцию без всякого сострадания к нам!

Княгиня танцует.

Саэтан. А что же вы думали – что мы из другого теста сделаны? Проклятый демон материализма барон фон Гольбах, который все хотел свести к бильярдной теории мертвой материи, а вовсе не Дидро, проторивший нам путь к абсолютной правде, в которой диалектический материализм рассматривает жизнь как борьбу чудовищ, результатом которой является человеческое существование и так далее, и далее, и далее.

Неартикулированное бормотанье Саэтана продолжается. Признаки безумного нетерпения видны у всех. Неистовствует на цепи Скурви. Все, что он говорит, звучит на фоне неартикулированного бормотанья Саэтана, который болтает до посинения.

Скурви (скуля). Я не могу сшить этих трижды проклятых, астрально-блевотных сапог. Из-за этого проклятого эротического возбуждения у меня все из рук валится. Я ничего не могу, я знаю, что у меня ничего не получится, и все же в отчаянии продолжаю работать, потому что умереть от неудовлетворенного желания было бы чудовищной гасконадой судьбы, – просто черт знает чем! О! Теперь-то уж я знаю, что такое сапоги, что такое женщина, жизнь, наука, искусство и социальные проблемы, – я знаю все, но слишком поздно! Упивайтесь моими страданиями, вампиры!

Начинает выть – уже не скулить, а выть, просто выть, дико и жалобно, а Саэтан все продолжает невнятно бубнить, при этом невероятно жестикулируя.

2-й подмастерье (одевая княгиню). Абсолютная пустота – мне уже ничто не интересно.

1-й подмастерье. Мне тоже. Что-то в нас оборвалось, и уже неизвестно, зачем жить.

Княгиня. Вы добились того, чего хотели, что мы, аристократы, всегда предчувствовали и сознавали. Теперь вы по ту сторону, радуйтесь.

Саэтан (из непрерывного бормотального потока выделяются отдельные слова и тут же вновь пропадают в нем.) …так всегда случается на вершине власти, братья мои по абсолютной пустоте…

В глубине внезапно возникает красный пьедестал – это может быть кафедра прокурора из второго действия.

Княгиня. Быстрее, быстрее возведите меня на пьедестал, я не могу жить без пьедестала! (Поет.)

Помогите мне, помогите добраться до пьедестала! Возведите меня, возведите, сама я смертельно устала. (Взбегает на пьедестал и застывает на нем, расставив крылья костюма летучей мыши, в зареве бенгальских и обычных огней, которые неизвестно каким чудом зажигаются по правую и по левую сторону. Скурви взвыл, как какое-то неземное создание.) Вот я стою в расцвете своего наивысшего могущества на переломе двух гибнущих миров!

Скурви. Простите меня, товарищи мои по страданиям, не нужно себя обманывать, мы страдаем все. Я говорю это не для собственного утешения, а констатируя фактическое положение вещей, – простите меня за то, что я взвыл, как неземное создание, позоря тем самым человеческий род, но я уже больше не мог, не мог, и шлюс! (Отбрасывает сапог после нескольких судорожных попыток согнуть и прошить толстую кожу – пытается сделать это сидя. После чего ползет на четырех лапах по направлению к княгине, завывая все ужаснее. Его сдерживает цепь, и тут вой Скурви становится просто непереносимым.)