Читаем Санаторий полностью

— Ну народ, с жиру бесится! Нет, ты посмотри, — неизвестно к кому обращаясь, говорил он, — разрешили им спать, спите. Нет, не хотят они спать, хотят интересные беседы при свечах вести. Наговоритесь еще, братья по разуму, времени хватит. Еще так наговоритесь, самим тошно станет, кусаться начнете, как тараканы друг друга перекусаете.

— Мы не спим, ладно. А вот ты чего не спишь, коридорная крыса? — сказал Хлыщ.

— Пользуешься, Хлыщ, ты моей добротой, — мягко отвечал коридорный. — Люблю я тебя, собаку, грешным делом. А ну, как я тебя пожалею, а всех остальных заставлю до утра зарядку делать? Что запоешь тогда, добродетельный человек? Но я, может быть, тоже не лишен этой самой добродетели. Ты думаешь, коридорный — сволочь, административный восторг среди беззащитных проявляет? Вы что же думаете, я тут ради собственного удовольствия торчу, с вами подвальным перегаром дышу, ем, можно сказать, из одной миски? Вместо этого мог бы отдыхать как все остальные, по Санаториуму прогуливаться, женщин любить, нарзаном баловаться.

— Что это он? — оглянувшись на дикарей, спросил Хлыщ.

— Не поймешь ты, Хлыщ, и братия твоя не поймет. Я бы мог давно работу чистенькую найти и вкушать плоды. Не могу я уйти, не могу, потому что нет у меня уверенности, что толкового на мое место поставят. Кретина какого-нибудь найдут, кретин на такую работу всегда найдется. Он вас быстро или замордует до смерти, или проворонит. Проворонит, как пить дать проворонит, ротозей. Нельзя этого допустить. Не дай бог. Вы же все разрушите, потому что нет у вас даже понятия о нравственности и ответственности, потому что дикари вы.

Хлыщ хотел что-то сказать, но Корень знаком показал, чтобы тот молчал. Коридорный, не встречая видимого сопротивления со стороны обитателей блока, захлопнул дверцу и ушел.

— Вот черт, как он неслышно подобрался-то, — удивился Серый. — Поосторожнее надо быть. Ишь, зараза какой выискался, демократ подвальный.

— Карлик, — окликнул Серый, — как он выглядит, землянин?

— Нормально выглядит. Хороший мужик, — коротко ответил Фарбер.

Он был занят какими-то своими мыслями.

— Ладно, давайте спать, — предложил Корень.

В блоке наконец стало тихо. Слышно было, как посапывал Желудь. Корень, засыпая, думал, что хорошо бы все еще раз обмозговать. А вот Карлик лежа не мог думать. Точнее, он думал, но только об одном — долго ли ему еще спать на этой короткой кушетке. Хлыщ размышлял над странным признанием коридорного. Серый просто глядел на потолок, где в желтом свете загаженной лампочки извивались, словно кобры под музыку, длинные нити паутины.

* * *

В конце концов, я еще приеду сюда. Ведь не последний же на самом деле рейс. Будет какая-нибудь командировка, а может, так прилечу, погулять. Как это писал Фарбер: кончатся смутные времена, начнутся светлые времена, полные радости, местами переходящей в веселье, полные тепла и света. Впрочем, с этим тут все и так в порядке. А может быть, начнутся темные времена?

Варгин зашел на кухню. На столе лежала записка: «Завтрак в холодильнике, разогрейте. Кофе в банке из-под чая. Ваша Кэтрин.» У Варгина защемило что-то в груди. Он подумал: ну вот, припадки нежности начались.

В сущности, сегодня, может быть, и есть настоящий рабочий день, продолжал размышлять Варгин. Жаль, что понедельник. В понедельник хорошо новую жизнь начинать, а не дела делать. Сегодня я наконец увижу человека, который бок о бок работал с Ремо Гвалтой. Но сначала надо будет поиграть в кошки-мышки.

Варгин выглянул в окно. В старом дворике, заросшем тополями, на первый взгляд было пусто. Нет, не совсем пусто. В самом низу, у подъезда, сидели две старушки. Греются на солнце. А вон, вдали, на детской площадке, дяденька сидит. Что же это он в такую рань на детскую площадку пришел? В песочек поиграть? Нет, не играет он в песочек. Газетку он читает и в сторону бабушек поглядывает. Ах, какие старушки интересные. Одна встала и кричит дяденьке что-то, и пальцем грозит, чего, мол, балбес, детскую скамеечку ломаешь? Вот и не кричит уже, а просто-таки с кулаками набрасывается. Бойкая старушка какая. А дяденька в карман полез, и какую-то картонку вынул, и тычет ею старушке в лицо. Как же, испугалась старушка! А ведь испугалась, совсем замолчала. Ретировалась, говоря военным языком, бабушка. Разошлись старушки по домам. Вот теперь свосем пусто во дворе стало. Только дяденька с газетой, а так никого.