Доктор Клебе попятился, жестикулируя успокоительно и благодарно. Раскланиваясь, он вышел в коридор. Под ложечкой у него что-то холодяще падало, — это были страдания самолюбия (так он решил), и нет, нет, он не мог пойти к мадам Риваш, ни за какие деньги! Он не мог, не хотел подвергать себя унижениям, он был не из тех господ, которые домогались благополучия недостойными средствами, нет, доктор Клебе не мог пойти к мадам Риваш, конец!

К майору? Да, может быть — к майору. Майор быстро вспыхивал и скоро остывал. Он был, в своем роде, близким человеком, воздух этого города поил его слишком долго, майор послушно шествовал сквозь строй санаторных коридоров, комнат и балконов — Напуганный солдат судьбы. Бунты, которые он устраивал, проходили бесследными паводками. Что говорить, он обладал сердцем!

Но все же он не шевельнулся, услышав голос Клебе, бесчувственным молчанием заставил доктора повторить униженно:

— Мы погорячились, господин майор, прошу вас…

— Это вы погорячились, — ответил майор, снова продолжительно помолчав. — А вы врач, вам горячиться нельзя.

— Врач, — подавленно сказал доктор Клебе, стоя в дверях, точно проситель. Он потянулся к креслу, как старик, и чуть не упал в него, сгорбившись, прижав руки к груди, стараясь подавить разгоравшийся кашель.

Майор не обернулся. Сквозь черные очки глядел он безжалостно в окно на недвижное горное пламя снегов.

— Врач, — успокоившись, повторил Клебе. — За ваше пребывание наверху, господин майор, вы должны были приобрести глаз, я хочу сказать — научиться видеть. И вы, наверно, подозреваете, что я не совсем здоров. Ну, да, я это называю расширением аорты, иногда — бронхитом, не все ли равно, ведь это — для пациентов. Не стану же я им рассказывать, что болен тем же, чем они, и что за десять лет пребывания наверху приобрел только боязнь перебраться вниз. Вам это знакомо, не правда ли? Я должен лечиться так же, как вы, может быть — немного меньше. И, простите, я не получаю пенсии. Вот откуда ковчег, в котором мы с вами плывем, господин майор. Он пойдет ко дну, если будет покинут обитателями. Не бросайте вашей каюты, господин майор. Я говорю с вами как с джентльменом.

Веки доктора Клебе покраснели, он извинялся с видом надменного человека, его рот перекашивала странная презрительная улыбка. Он высвободился из кресла и стоял с опущенной головой.

— Хорошо, — сказал майор, не отрываясь от окна, — я пока останусь.

7

Инга лежала плашмя. Ей было больно и страшно поворачиваться. Ей казалось, будто упругий полый шар перекатывается в боку, когда она чуть-чуть меняла положение. Она боялась, что шар сожмет сердце пли горло и задушит ее.

Покашиваясь на доктора Штум а, она говорила, осторожно дыша:

— Но потом началось это прокалывание второй, третий раз, все в одно и то же место… Ужасно!.. Я больше не дамся… Не дам себя мучить… Нельзя ваши правила распространять на всех. Я не правило. Я исключение… Мне больно… Вы говорили — я буду в футбол играть, а я еще не подымаюсь с постели. Знаете, как это называется? Это свинство…

Чтобы сберечь заряд своего раздражения, она отвернула лицо от Штума.

— Вам ведь ясно писал ваш коллега, — сказала она в стенку, — вы не имеете права!.. Я убегу…

Она потихоньку взглянула на него. Он был серьезен. Он слушал ее вдумчиво — не как ребенка и даже не как больного, — ему хотелось почувствовать ее доводы.

— Нельзя прекращать вдувания, — сказал он, — Сегодня газ пошел. Я вдул пятьдесят кубиков. Надо продолжать. Надеюсь — мы обойдемся без пережигания спаек.

— Мне о вас так хорошо говорили, — чуть-чуть мягче сказала Инга.

— Поддуем немного сегодня вечером, — улыбнулся он.

— Милый, — сказала она умоляющим голосом. — Я вас очень люблю. Я вас так люблю! Ну, как хотите, так и люблю… как вы хотите? — спросила она тихо. — Хотите?

Она с опаской приподняла и протянула руку.

— Только прошу вас: не надо больше колоть!

Он погладил ее кисть. Черт знает, как ему напоминала Инга жену! Когда она зажмурилась и крашеная каемка ресниц подернулась заблестевшей нитью слезы, он почувствовал, что сейчас наклонится и прижмется щекой к ее лицу. Но вместо этого он произнес наставительно:

— Есть только один способ борьбы с туберкулезом: позиционная война. Больной должен окапываться и постепенно сжимать траншеи вокруг противника. Шаг за шагом.

— Ах, ведь никто не знает, как должны вестись войны. Иначе они не проигрывались бы. А вы — швейцарец и никогда не воевали.

— Я стоял всю мировую войну в горах, на позициях, — возразил Штум. Он осанился, и его губы поползли книзу, как от обиды.

— Нет, вы — не солдат!

— Это можно установить только на поле сражения.

Он, кажется, всерьез обижался. Еще минута — и он заговорил бы о Вильгельме Телле. Она засмеялась — беззвучно, чтобы не вызвать кашля.

— Никакого не надо поля сражения. Все равно видно, что вы добряк.

Ее улыбка вдруг исчезла.

— Ведь правда, я поправлюсь?

— Не сомневаюсь.

— Смотрите. Я вам верю.