— С такими нервами надо лежать в своей комнате, — тихо сказала венгерка.

— Но вы же видите — его несут!

— Это его риск, — сказала венгерка громче.

— Может быть, он просто в обмороке? — сказал майор.

— Да, скорее всего, он просто ушибся, — согласился Клебе. — Смертельные случаи вряд ли тут возможны. Я, по крайней мере, не могу припомнить. Перелом конечностей — разумеется. Смотрите, вон уже мчится следующий.

Инга плакала. Сжав губы, она силилась не потерять самообладание, не раскашляться и не всхлипнуть. Указательным пальцем она вытерла щеки снизу вверх и достала из сумки пудреницу. В окно она боялась смотреть.

Левшин первый увидел ее слезы.

— Хотите, я провожу вас в комнату? — сказал он так, чтобы слышала только она.

— Нет, нет!

Она закрылась ладонью и всхлипнула — нельзя было удержать в себе накопившуюся тягучую боль. Доктор Клебе сказал:

— Милая фрейлейн Кречмар! О, я не ошибся в вашем сердце. Я так понимаю ваше волнение! Но, право, оно напрасно: ничего не произошло, что было бы достойно вашего беспокойства. Спортсмены поправляются так же легко, как ящерицы, уверяю вас. Вот вы увидите игру канадцев в хоккей: человеку проломят клюшкой голову, он заклеит рану пластырем и опять выбегает на лед. И только злее играет после этого. Ведь это же не мы с вами! Пойдемте отвлечемся немного.

— Нет, нет!

Ее обступили, и каждый хотел настойчивее проявить свое участие, но она твердила: нет, нет. Плач ее стал обрываться в кашель.

— Нельзя же настолько игнорировать других! — сказала венгерка, поднимаясь и отодвигая стул.

Доктор Клебе встревоженно затряс головой и осмелился дотронуться до локтя Инги. Она отдернула руку. Он оглянулся на венгерку и по ее позе убедился, что она требовала решительного вмешательства.

— Фрейлейн доктор, — сказал он ассистентке, — проводите, пожалуйста, нашу милую фрейлейн Кречмар в ее комнату.

— Нет, нет, благодарю вас, не надо.

Инга обернулась к Левшину:

— Вот… вы.

И она путь приподняла локоть.

Они прошли коридором по скрипящим, навощенным до блеска половицам, спустились этажом ниже, миновали другой коридор — все молча. В комнате Инга подошла к зеркалу. Левшин смотрел на нее сбоку. Она постепенно утихла, редкие всхлипы вырывались изглубока. Ее худоба показалась ему привлекательной, но кожа на лице и руках была какого-то особого цвета усталости — землистая, с неожиданными голубыми тенями, которые он хорошо помнил по себе, что-то похожее появлялось у него раньше над губами или вокруг ногтей.

— Отвернитесь, что вы меня разглядываете?

Он стал лицом к окну, но скоро вновь обратился к ней и спокойно доглядел, как тщательно она уничтожает следы слез.

— Вы думаете, я заплакала от жалости к этому несчастному лыжнику?

— Может быть — от жалости к себе?

— Почему вы решили?

Она посмотрела на него, дергая бровями.

— Я хочу лечь.

Не дойдя до диванчика, она сказала:

— Мне надо… Мне сожмут оба моих легких!

У нее страшно быстро опять навернулись слезы, как будто она и не переставала плакать.

— Как вы считаете, соглашаться или нет?

Он засмеялся, шагнув к ней и с удивлением наблюдая странную пляску кожи на ее лбу.

— Послушайте, ведь это сущие пустяки, и тут нечего раздумывать.

Она отшатнулась от него.

— Вы не в своем уме!

Она легла на диван и лежала молча. Его опущенные руки были чуть-чуть выше ее лица, она изучала их. Мельком она видела эти руки один раз, в столовой, в первый день приезда: Левшин сидел за соседним столиком, и на загорелых его кистях разветвленные надутые жилы казались зеленоватыми и жесткими. Она тогда подумала — не от болезни ли так вздуты жилы, и ей захотелось потрогать их. Теперь жилы на этих руках были почти голубыми и, наверно, теплыми, мягкость же их чувствовалась на глаз. В руках было что-то сильное, пожалуй — докторское, наверно, такие докторские руки причиняют боль.

— Значит, по-вашему — соглашаться?

— Если Штум считает нужным, соглашайтесь.

Целая минута прошла в молчании.

— Вы знаете Клавадель? — спросила Инга.

— Это местечко вот тут, за горой.

— Вы были там?

— Нет. Слышно, как туда ходит почта.

— Да. Рожок.

— Это автомобильная сирена.

Она вскинула большие, широкие глаза, как будто защищаясь от него загнутыми вверх ресницами. Он продолжал с удивлением смотреть на ее брови и лоб.

— Интересно, что там? — спросила она.

— Где?

— В Клаваделе.

— Да, правда.

— Что — правда?

— Интересно, — проговорил он, внезапно чувствуя волнующую глупость разговора.

Тогда Инга спросила:

— Можно потрогать у вас жилы на руках?

6

Еще до завтрака в дверь Левшина просовывалось черно-коричневое лицо грека. Оскаливаясь, маленький человек робко шептал на фантастическом русском наречии:

— Здравствуйте, господин. Я только хотел знать, как вы чувствуете?