Читаем Сан Мариона полностью

"Пять золотых - огромное богатство! Если бы я прослужил еще много-много лет, и если бы мой сын прослужил столько же, и если бы мы не ели, не пили, тогда бы смогли скопить только половину этих денег, - думает караульный, поеживаясь от ночной свежести. - Я простой человек, и Марион был простолюдином, нам трудно жить и не на что надеяться... Я бы не устоял против такого соблазна, да простит Уркацилла мне грех! Хоть Марион был хорошим человеком и могучим воином, но пять динариев - огромное богатство! Мне сейчас хочется спать, и я с трудом преодолеваю искушение... но пять золотых динариев!.. Разве нельзя замолить один большой грех последующей праведной жизнью? Ведь стоит только перейти в христианство... Разве не мог Марион тайно это сделать, чтобы молитвами искупить вину?"

Вот уже ручка громадного звездного ковша на великой небесной равнине опустилась и краем уперлась в черные силуэты гор. Там, где должно взойти солнце, побледнело небо. Пахнуло из степи сыроватой прохладой. Воин опять поежился - кольчуга холодила сквозь рубаху - и насторожился, обернувшись в сторону слабо различимой в темноте дороги. Далеко, возле приречной рощи мелькнуло что-то красное и тут же пропало за поворотом. Неужели отблеск факела? О, Уркацилла, сохрани наши надежды! Воин бросился к узкой бойнице, втиснул в нее голову, с трудом уняв волнение, прислушался, вгляделся. И уловил отдаленный глухой топот коня. Кто-то мчался к городу. Топот коня стал отчетливее. Теперь не оставалось сомнений: по дороге скакал гонец вестник.

Караульный воин бросился к высокому зубцу, за которым как за укрытием мерцал в глиняной плошке огонек. Схватил стоящий рядом длинный шест с обмотанной поверху паклей, смоченной нефтью, поднес к плошке. Пакля вспыхнула. Воин замахал горящим шестом, подавая сигнал тревоги. Сигнал заметили в крепости, там тоже вспыхнул и заметался над башней огонь. Внизу, в ночном спящем городе, отчаянно залились собаки. Возле воротной башни послышались тревожные восклицания. Топот стремительно приближался к воротам. Уже по всей северной стене красными птицами метались сигнальные огни. Стражник, оставив на стене щит и копье, скатился по крутым ступенькам. На освещенной чадными факелами площадке уже суетились воины охраны. Караульный махнул рукой: открыть ворота! Лязгнули огромные засовы, заскрипели, распахиваясь, створки. Гонец не стал ждать, пока они распахнутся, влетел в узкую щель, поднял храпящую лошадь на дыбы. В тусклом дымном свете вестник и конь его показались черными. Блеснуло потом склонившееся над гривой коня лицо, бешено сверкнули глаза, оскалился в крике черный рот:

- Хазары! Хазары!

И тотчас захлопнулись створки ворот, вновь лязгнули железные засовы. И только тогда, опомнившись, караульный воин облился холодным потом, вспомнив, что в спешке забыл проверить: не подкрадываются ли к городу конные отряды коварных хазар. Он воровато оглянулся. К счастью, никто не заметил его оплошности.

22. БЕССИЛИЕ

Взошло солнце. Протянулась к нему по морю широкая искрящаяся дорога. В долине истаивал сгустившийся за ночь туман, оседая росой на каждую травинку, и в лучах солнца степь засверкала мириадами бриллиантов. По-утреннему звонко пели птицы, порхая с куста на куст, осыпая с них жемчуга и агаты. А под самой северной стеной мирно хлопотала в зеленой путанице трав семейка рыжеватых хомячков, сопя и недовольно вздыхая, когда с куста на нее сыпались холодные искры, посвистывая, гонялись за кузнечиками детеныши, а в отдалении от них, на бугре, оберегая семью, поднявшись на задние лапки, стоял старый хомяк, зорко поглядывающий то на пару орлов-могильников, описывающих круги в голубом поднебесье, то на стену, где сейчас было непривычно для его памяти тревожно-шумно. Рыжий хомяк встретил уже свою пятую весну, у него в закромах на глубине четырех локтей хранились еще не съеденные зимние запасы семян, зерен, жучков, кузнечиков, и семье его утром вполне можно было бы не выходить наружу, а закусить у себя дома тем, что осталось, но хомяк почувствовал необъяснимую тревогу и, проснувшись там, в норе, озабоченно подполз к хомячихе, они старательно обнюхались, молчаливо посоветовавшись, и после этого старик выгнал все семейство на поверхность, не разрешив трогать зимних запасов. И сейчас он стоял, вопросительно мигая и нюхая воздух, стараясь понять, откуда же исходит все усиливающееся чувство опасности.

...По всей северной стороне толпились воины охраны, а вместе с ними все мужчины города из числа свободных. Слышались голоса, бренчало оружие. Но кроме воинов только уста-оружейники стояли в полных доспехах и вооружении. Теперь им предстояло испытать крепость собственноручно изготовленных кольчуг, мечей. Остальные - кто что раздобыл. Филаншах не велел открывать городские склады. И все сейчас, тревожно переговариваясь, смотрели на север.