Читаем Сан Мариона полностью

Бревенчатые приземистые жилища русов с крутыми кровлями из длинных деревянных плах, нижние концы которых едва не упирались в землю, были вольно разбросаны по пологой зеленой вершине холма. От жилища к жилищу в траве тянулись тропинки. Со двора к ограде примыкали длинные навесы для скота. Возле одной из хижин сидел бородатый человек в белой рубахе, склонившись над чаном, возле него на траве трое подростков в таких же длинных рубахах расстилали для просушки шкуры. На лужайке, желтой от цветов, бегали белоголовые дети, за ними присматривали две девочки-подростки. Возле рва, который Зурган назвал третьей рекой, почти на самом краю обрыва, над оградой возвышалась оборонительная бревенчатая башня. От башни по крутому склону сбегала к небольшому мостку через ров тропинка. Над запертыми воротами на столбах был устроен навес, и там изредка поблескивало оружие. Под навесом скорей всего таился караульный воин. У подножия холма, на пестрой от цветов лужайке, виднелось множество коротких обрубков деревьев, едва возвышавшихся над травами и цветами. Возле них неторопливо прохаживался старик, изредка что-то делал, склонившись.

- Русы называют их ко-ло-ды, - сказал проводник, кивнув в сторону лужайки и старика, - внутри колод живут пчелы, они приносят мед, из которого русы делают вкусное и сладкое вино...

За рвом, возле мостка, стоял одинокий могучий дуб, в ветвях его что-то виднелось, возле дуба торчали вырубленные из куска дерева идолы, напоминающие человеческие фигуры. Здесь, наверное, было капище русов. Сразу же от капища начиналось пшеничное поле. Дальний край поля прикрывал далекий чернеющий лес, а между полем и рекой тянулся обширный пойменный луг, на котором паслось стадо. Трава на лугу была так высока, что животные словно плавали в колышущихся зеленых волнах.

- Много коров, - определил Зурган, - они жирны и молочны.

Судя по числу хижин, жителей в становище было не больше, чем людей в хазарском родовом кочевье.

Солнце уже опускалось к далекому заречному лесу, мягкий предвечерний свет заливал противоположный берег - зеленый луг, желтеющее поле. Лес прикрылся синеватой дымкой. От хижин протянулись длинные тени. Мирный долгий покой опускался на землю русов, на становище их в золоте вечера и беззвучии тишины.

- Русы - плохие воины, - самонадеянно заключил Урсулларх, когда они слезли с дерева.

Зурган промолчал.

- Они привыкли отсиживаться за лесами, - продолжил Урсулларх.

- Но мы не видели еще их в битве, - осторожно заметил Зурган, - и не знаем, сколько их числом...

- Хар-ра, сколько бы ни было, я со своими удальцами пройду через всю эту страну, как острый меч сквозь живое тело! - раздувая ноздри, не задумываясь, отозвался юный предводитель.

Когда они сели на лошадей, к Урсулларху подошел пожилой воин и, взявшись за стремя жеребца сказал:

- Сын Уллара, выслушай меня.

- Говори, Чакан, но кратко, как подобает мужчине.

- Сын Уллара, лес для степняка страшен. Тенгри гневается на тех, кто приходит к нему не из битвы. У нас уже двое воинов утонули в болоте, а мы не сумели им выкопать даже подземных кибиток...

- Что ты хочешь?

- Вернуться!

- Ты хорошо подумал, прежде чем сказать?

- Да. И еще я понял, что русы - мирные люди. Они нам не причинили зла. Зачем же нам нужно идти к ним со злом?

Быстрее молнии блеснул в сумеречной чаще меч Урсулларха. Не зря на весенних состязаниях меченосных сын Уллара всегда выходил победителем. Голова воина, глухо стукнувшись, упала в сырую траву, а тело еще долю времени оставалось неподвижным, потом осело, залив стремя и сапог Урсулларха черной, хлынувшей из горла кровью.

Предводитель решительно тронул жеребца и, не оглядываясь, углубился в чащу. Мрачные хазары последовали за ним, оставив на поляне непохороненными тело Чакана, отца Суграя. Потом Зурган скажет Суграю, которого примет в свою кибитку: "Твой отец оказался презренным трусом. Забудь о его душе, ибо Тенгри проклял ее!"