Читаем Самоубийство полностью

высочайших скал, под которыми покоятся залежи серы и по временам вылетает пламя. Стоя на вершине, фанатики громко взывают к богам, прося принять в жертву их жизнь и послать на них пламя. Как только

появляется огненный язык, они приветствуют его как знак согласия богов и головой вниз бросаются в

www.koob.ru

пропасть. Память этих так называемых мучеников пользуется большим почетом.

Нет другого вида самоубийства, где бы сильнее был выражен альтруистический характер. Во всех этих

случаях мы видим, как субъект стремится освободиться от своей личности для того, чтобы погрузиться во что-

то другое, что он считает своею настоящей сущностью. Как бы ни называлась эта последняя, индивид верит, что он существует в ней и только в ней, и, стремясь к утверждению своего бытия, он вместе с тем стремится

слиться воедино с этой сущностью. В этом случае человек не считает своего теперешнего существования

действительным. Безличность достигает здесь своего максимума, и альтруизм выражен с полною ясностью.

Но, возразят нам, не объясняется ли этот вид самоубийства только пессимистическим взглядом человека на

жизнь? Ведь если человек с такой охотой убивает себя, он, очевидно, не дорожит жизнью и, следовательно, представляет ее себе в более или менее безотрадных тонах. При такой точке зрения все самоубийства

оказались бы похожими друг на друга. Между тем было бы большой ошибкой не делать между ними никакого

различия; рассматриваемое отношение к жизни не всегда зависит от одной и той же причины, и потому, несмотря на кажущееся совпадение, оно является неодинаковым в различных случаях. Если эгоист, не

признающий ничего реального в мире, кроме своей личности, не знает в жизни радости, то его нельзя ставить

на одну доску с крайним альтруистом, неудержимая скорбь которого происходит оттого, что существование

индивидов ему кажется лишенным всякой реальности. Один отрывается от жизни, потому что не видит в ней

для себя никакой цели и считает свое существование бессмысленным и бесполезным, другой убивает себя

потому, что его желанная цель лежит вне этой жизни и последняя служит для него как бы препятствием.

Различие мотивов сказывается, конечно, на последствиях, и меланхолия одного по природе своей глубоко

разнится от меланхолии другого. Меланхолия первого создана чувством неизлечимой усталости и

психической подавленности; она знаменует полный упадок деятельности, которая, не имея для себя никакого

полезного применения, терпит окончательное крушение. Меланхолия альтруиста полна надежды: он верит, что по ту сторону этой жизни открываются самые радужные перспективы; подобное чувство вызывает даже

энтузиазм, нетерпеливая вера стремится сделать свое дело и проявляет себя актом величайшей энергии.

В конце концов одного более или менее мрачного взгляда на жизнь недостаточно для объяснения

интенсивной наклонности к самоубийству у определенного народа. Так, например, пребывание на земле вовсе

не рисуется христианину в более приветливом свете, чем последователю секты джайнов. Жизнь

представляется христианину в виде цепи тяжких испытаний; христианская душа надеется обрести свою

настоящую обитель тоже не на этой земле, но тем не менее мы знаем, какое отвращение к акту самоубийства

проповедует и внушает христианство. Это обстоятельство объясняется тем, что христианские общества

уделяют индивиду гораздо больше места, чем общества, о которых мы только что говорили. На каждом

христианине лежат определенные личные обязанности, от исполнения которых он не может уклониться; только в зависимости от того, насколько хорошо верующий исполнит свой долг здесь, на земле, ему

приуготовлены высшие радости и награды на небе, и эти радости — только личные, как и дела, которые дали

на них право. Таким образом, умеренный индивидуализм, присущий духу христианства, помешал ему

отнестись благосклонно к самоубийству наперекор его теориям о человеке и его судьбе.

Системы метафизические и религиозные, служащие как бы логической рамкой для этих моральных

обычаев, доказывают нам, что именно таково и есть их происхождение и значение. Уже давно замечено, что

подобные системы существуют обыкновенно наряду с пантеистическими верованиями. Без сомнения, джайнизм, так же как и буддизм, атеистичен; но пантеизм, безусловно, еще теистичен. Главной характерной

чертой пантеизма является идея о том, что все реальное в индивиде не относится к его природе, что душа, одухотворяющая его, не есть его душа и что в силу этого нет и не может быть индивидуального бытия.

Именно эта догма и легла в основание учения индусов, она встречается уже в брахманизме. Наоборот, там, где

начало существ не сливается с ними, но само мыслится в индивидуальной форме, т. е. у монотеистических

народов, к которым принадлежат евреи, христиане, магометане, или у политеистов — греков, латинян —

данная форма самоубийства является исключительной, и нигде нельзя встретиться с нею в качестве

религиозного обычая. Следовательно, можно думать, что между этой формой самоубийства и пантеизмом

действительно существует причинная связь. Так ли это?