Читаем Самоубийство полностью

рождением точно так же, как передаваемый по наследству капитал, точно так же, как в прежние времена

дворянин получал свой титул и должность. Как и раньше, нужна будет известная моральная дисциплина, для

того чтобы люди, обделенные природой в силу случайности своего рождения, примирились со своим худшим

положением. Нельзя идти в требованиях равенства настолько далеко, чтобы утверждать, что раздел должен

производиться поровну между всеми, без всякого отличия для более полезных и достойных членов общества.

При таком понимании справедливости нужна была бы совершенно особая дисциплина, чтобы выдающаяся

индивидуальность могла примириться с тем, что она стоит на одной ступени с посредственными и даже

ничтожными общественными элементами.

Но само собой разумеется, что подобная дисциплина, так же как и в предыдущем случае, только тогда

может быть полезной, если подчиненные ей люди признают ее справедливой. Если же она держится только по

принуждению и привычке, то мир и гармония существуют в обществе лишь по видимости, смятение и

недовольство уже носятся в общественном сознании, и близко то время, когда по внешности сдержанные

индивидуальные стремления найдут себе выход. Так случилось с Римом и Грецией, когда поколебались те

верования, на которых покоилось, с одной стороны, существование патрициата, а с другой — плебса; то же

повторилось и в наших современных обществах, когда аристократические предрассудки начали терять свой

престиж. Но это состояние потрясения по характеру своему, конечно, исключительно, и оно наступает только

тогда, когда общество переживает какой-нибудь болезненный кризис. В нормальное время большинство

обыкновенно признает существующий общественный порядок справедливым. Когда мы говорим, что

общество нуждается в авторитете, противополагающем себя стремлениям частных лиц, то меньше всего мы

хотим, чтобы нас поняли в том смысле, что насилие в наших глазах—единственный источник порядка.

Поскольку такого рода регламентация имеет своей целью сдерживать индивидуальные страсти, постольку

источником своим она должна иметь начало, возвышающееся над индивидами, и подчинение ей должно

вытекать из уважения, а не из страха.

Итак, ошибается тот, кто утверждает, что человеческая деятельность может быть освобождена от всякой

узды. Подобной привилегией на этом свете не может пользоваться никто и ничто, потому что всякое

существо, как часть вселенной, связано с ее остальною частью; природа каждого существа и то, как она

проявляется, зависят не только от этого существа, но и от всех остальных существ, которые и являются, таким

образом, для него сдерживающей и регулирующей силой. В этом отношении между каким-нибудь минералом

и мыслящим существом вся разница заключается только в степени и форме. Для человека в данном случае

характерно то обстоятельство, что сдерживающая его узда по природе своей не физического, но морального, т.

е. социального, свойства. Закон является для него не в виде грубого давления материальной среды, но в образе

высшего, и признаваемого им за высшее, коллективного сознания. Большая и лучшая часть жизненных

интересов человека выходит за пределы телесных нужд и потому освобождается от ярма физической природы, но попадает под ярмо общества.

В момент общественной дезорганизации — будет ли она происходить в силу болезненного кризиса или, наоборот, в период благоприятных, но слишком внезапных социальных преобразований — общество

оказывается временно не способным проявлять нужное воздействие на человека, и в этом мы находим объяс-

нение тех резких повышений кривой самоубийств, которые мы установили выше.

И действительно, в момент экономических бедствий мы можем наблюдать, как разразившийся кризис

влечет за собой известное смешение классов, в силу которого целый ряд людей оказывается отброшенным в

разряд низших социальных категорий. Многие принуждены урезать свои требования, сократить свои

привычки и вообще приучиться себя сдерживать. По отношению к этим людям вся работа, все плоды социаль-

ного воздействия пропадают, таким образом, даром, и их моральное воспитание должно начаться сызнова.

Само собой разумеется, что общество не в состоянии единым махом приучить этих людей к новой жизни, к

добавочному самоограничению. В результате все они не могут примириться со своим ухудшившимся

положением; и даже одна перспектива ухудшения становится для них невыносимой; страдания, заставляющие

их насильственно прервать изменившуюся жизнь, наступают раньше, чем они успели изведать эту жизнь на

опыте.

Но то же самое происходит в том случае, если социальный кризис имеет своим следствием внезапное

увеличение общего благосостояния и богатства. Здесь опять-таки меняются условия жизни, и та шкала, которою определялись потребности людей, оказывается устаревшей; она передвигается вместе с возрастанием

общественного богатства, поскольку она определяет в общем и целом долю каждой категории

производителей. Прежняя иерархия нарушена, а новая не может сразу установиться. Для того чтобы люди и