Читаем Сами с усами полностью

Часы остановились: Петро вчера забыл завести. Молодожен выглянул в окно. Светало. В траве желтели пуговки одуванчиков. «Значит, часов шесть уже… Одуванчики, лютики-цветочки, — подумал он и обиделся: — Уехала, бросила в такой день. Не могла в своей конторе договориться, свадьба-то один раз в жизни случается…»

Приехала Нюша через три дня, вечером, веселая и ласковая. Петро поставил на стол накануне купленную бутылку шампанского, насыпал в вазочку конфет. Пили, не торопясь, целовались, говорили.

— Когда зашел в магазин за шампанским, — рассказывал Петро, — гляжу, на прилавке лежит записка: «Выдайте моему несовершеннолетнему сыну для меня поллитру водки или бутылочку «Анара» (большую). Родитель Битусов». Хохма, да и только.

Посмеялись.

Утром собрался Петро на свою автобазу, заглянул в сумочку жены, чтобы деньги на обед взять, видит — синенькая бумажка из паспорта торчит. Полюбопытствовал: квитанция гостиницы, фамилия на ней стоит мужская. Еле растолкал Нюшку — спать любила она страшно, лучше всех удовольствий жизни, — сунул под нос квитанцию:

— Это как понимать?

— Что, Петенька, понимать? — спрашивает жена и хрустит, потягиваясь, косточками.

— А то, что квитанция на мужскую фамилию выписана…

— Ты вот о чем… — Нюша протяжно, с удовольствием зевнула. — Перепутала, видно, когда платила деньги за гостиницу… Уже уходишь? Поел?.. Ну, иди, я еще вздремну.

Перепутала так перепутала. Не такое бывает при нашем бюрократизме.

А был еще такой случай.

Как-то утром Петро вышел в коридор, откинул крючок, пнул ботинком в дверь, а она не хочет открываться. Петро еще раз двинул ногой, навалился плечом и в щель увидел, что снаружи висит замок. «Что за хреновина? — выругался он — Шутки соседей?.. Не может быть такого: народ в бараке живет семейный, взрослый, серьезный…»

Петро кулаком выбил фанерку в одной из шипок, плоскогубцами выдернул петлю. Замок был простой, открылся гвоздем. Петро швырнул его через забор и помчался на автобазу — опаздывал.

Вечером он рассказал о замке жене. Та погладила мужа по щеке, засмеялась:

— Подружка, со мной жила. За ней один парень с нашего завода ухаживал. Подружка-то моя уехала перед нашей свадьбой, а он, видно, не знает да все продолжает шутить…

Шутки так шутки. Юмор — вещь хорошая. Смех, говорят, даже производительность труда на два процента поднимает.

Петро обычно просыпался очень рано. Рядом лежала женщина, его жена. Он будил Нюшу, и та сердилась, холодно говорила:

— Черт тебя поднимает в такую рань. Не даешь нормально поспать…

Петро выходил на улицу, курил в одиночестве. Сквозь паутину голых тополиных ветвей глядела холодная луна. Отражая ее свет, матово синели вдалеке горы. Прихваченная морозцем трава похрустывала под ногами.

Домой после работы Петро не торопился, загонял свой самосвал под навес и сидел в кабине до тех пор, пока не выдворял его за ворота дядька Иван, ночной сторож. А бывало, засиживался Петро за кружкой пива в кругляшке, отводил душу с дружками-товарищами. Плохого о жене не говорил, а когда кто-нибудь интересовался его житьем-бытьем, отвечал очень коротко:

— Все в норме. Баба у меня добрая. Не кричит, даже когда с вами посижу.

Дружки завидовали: повезло с женой мужику. Но завидовали-то зря: жена была доброй до тех самых пор, пока ее жизнь за хвост не цепляла. Весенними вечерами соседские мальчишки частенько бросали в окошко камешками.

— Ира, это опять твои мушкетеры, — возмущенно говорила Нюша таким тоном, будто дочь — сама по себе, а ее, матери, дело сторона, будто она, мать, человек чужой, посторонний.

После рождения второй дочери дали Петру хорошую квартиру, далековато, правда, от работы, в одном из новых микрорайонов.

Жена ворчала:

— Не мог добиться, чтобы не загоняли на край города. Тебе, передовику, могли бы и в центре города квартиру выделить…

Петро молчал, думал: «Три комнаты, горячая вода, газ, школа, ясли — в двух шагах. Чего еще надо человеку?..»

Думал и молчал, знал: стоит заикнуться, как жена застрочит обкатанными, давно готовыми словами, соберет все: и частые его командировки и поздние возвращения домой, и то, что другие зарабатывают больше, и…

А внешне была вполне приятная картина семейного благополучия. «Душа в душу живут», — не раз слышал Петро брошенные вслед ему слова. Жена хвалилась перед соседками: «Все у меня как у порядочных: и дети от законного мужа, и мой Петр почти не пьет, уважает меня… Хорошо пристроилась».

Говорила она не «устроилась», а именно «пристроилась», как говорят с хитрым житейским смыслом: удачно пристроил сына в институт, внучку — в садик, родственника — на доходное место…

Но выдавались — и не редко — уютные домашние вечера, и тогда казалось Петру, что любил он свою поседевшую, раздобревшую жену. Однако вскоре же приходил к мысли: его чувство не похоже хотя бы на ту любовь, про которую читал в книжках, потому как сам не изведал настоящей привязанности ни к одной женщине.

Не любовь была — сосуществование.

Жене он не говорил об этом: не хотел или боялся расстраивать, сам не знал. Детей — любил и жалел. Им расти надо, а без отца рассчитывать на сыр с маслом трудно.