<p>5</p>

Полковник стоял с лопатой посреди поляны, изрытой, будто картошку копали.

– Слушайте, это уже слишком! – взывал он к тростнику. – Это уже не игра без правил! Это просто хаос! Ведь был же череп! Был? Или его не было?

И тут горячая капля пота, катившаяся у него между лопаток, обожгла ледяным холодом. А если не было черепа? Ни черепа, ни Карлоса? И если не было Карлоса, тогда что же было? Была ли Клаудия? Убивал ли он сына? Он поискал глазами могилу, которую для него выкопал, и не нашел. Затерялась, наверно, среди нарытых ям.

Полковник бросил лопату и сел на землю. Вот сейба, вот поле. По крайней мере, это на месте. Значит, есть и дом, и была бабушка… А вот потом – было ли все остальное? Ведь это же дико, если задуматься. Всего этого не могло быть в реальности. Элегуа? Какой, к черту, Элегуа? Какой, на хрен, сын из Одессы? Но если ничего этого не было, значит, его и в психушке не лечили. Ну правильно: не лечили, значит, и не вылечили.

Полковник запутался. Единственное, что он сейчас видел перед собой в реальности, – это поле. И на поле он был один, лишенный всей своей жизни. Только поле существовало определенно, остальное – наваждение? Его женщины, его войны, землетрясения, наводнения – всё нашептала ему листва. Он уже видел, как гаснут одна за другой, будто окна в ночи, картины его жизни – исчезла Милка и с ней Одесса, потом Элена, потом Клаудия… Не стало Анголы, Гаити, Колумбии…

– Подождите! Так нельзя! Не может быть, чтобы из-за одного черепа исчезло все! Куда вы его дели? Даже если черепа не было вовсе, все остальное было! Было, черт вас возьми!

Он бросил лопату и пошел к дому, побежал, ломился в чаще. Хотел скорее увериться, что дом еще там, – тогда, по крайней мере, его детство и его бабушка были на самом деле.

Полковник открыл глаза и сел на диване. Все в нем ныло и саднило, измазанная землей одежда липла к телу невысохшим потом. Лунный свет сочился из окон сквозь полуприкрытые жалюзи. Кто-то сидел на террасе. Полковник не мог этого видеть и не слышал ничего, но знал – там кто-то есть. Он сунул руку под старый мешок, служивший ему подушкой. Пистолета не было. Но он точно помнил, что положил пистолет себе под голову. Искать не стал. Сдерживая прерывающееся дыхание, он подошел к двери, медленно приоткрыл ее и выглянул на террасу. В кресле-качалке сидела женщина – силуэт, едва различимый в лунном свете.

– Вы? – спросил полковник придушенно. Он уже понял, кто это. – Как вас зовут?

Не ответила.

– Я… искал ваш череп и не нашел. Глупо, наверно… А когда я его похоронил, я разрезал ладонь, чтобы капала кровь, – это еще глупее… Просто у меня столько вопросов, а никто не отвечает. Что с вами случилось?

Не ответила, не шевелилась.

– Наверно, вам нельзя говорить. А зачем же вы пришли?

Полковник стоял шагах в двух от нее. Гладкая кожа на щеке блестела, отражала лунный свет. А глаз он не видел.

– Карлос говорил, с вами случилось несчастье. Вы знаете Карлоса?

Не дождавшись ответа, полковник сделал еще шаг и протянул руку. Она отвела плечо, изогнувшись, встала порывисто – полковник вскрикнул и отпрянул – и пошла с террасы, стуча каблуками. На ней было длинное белое платье, простое, с юбкой до щиколоток. Она перешла дорогу и скрылась в тростнике.

В кресле, еще тихо качавшемся, лежал череп…

Полковник сел на диване и открыл глаза. Кто-то сидел на террасе. В привычном монотонном шелесте тростника различался посторонний шорох. Кто-то крался вдоль стены, а еще кто-то сидел на террасе. Полковник пошарил под мешком. Как хорошо, что в реальности пистолет там, где должен быть… или это еще один вариант сна? В любом случае нужно было понять, кто на террасе. Полковник подошел к двери, медленно и бесшумно отодвинул засов и выглянул с пистолетом в руке.

Она сидела в том же кресле, в той же позе – спиной. Сон. Но все было так пронзительно отчетливо, и пистолет так явственно оттягивал руку.

Полковник сделал шаг на террасу. Она оглянулась и замычала странно и страшно, и забилась, извиваясь в кресле, – Клаудия. Рот завязан какой-то тряпкой, руки и ноги замотаны скотчем. И тут же холодный металл уткнулся полковнику пониже затылка.

– Пистолет сюда, – сказал Гера. – Выстрелю, не сомневайся.

Гера забрал пистолет. Клаудия извивалась в кресле, как русалка в сетях.

Развязав ей ноги, полковник под конвоем Геры отвел ее в кладовку, пустую маленькую комнатку с одним узким окошком, через которое нельзя было просунуть голову. На пол полковник постелил старое одеяло, усадил на него Клаудию, развязал руки и снял повязку со рта. Она провела пересохшим языком по растрескавшимся губам и плюнула полковнику в лицо.

– Сволочи! Что вы хотите?! Что вам надо от меня?! – заголосила она с ненавистью.