Читаем Сахар полностью

– Да… Она мне пишет обо всем… Она рассчитывала на тебя. Но ты ведь женат?

– Есть номер ее телефона?

– Да нет… она мне на бумаге пишет… У меня видишь, какой телефон? На него сильно не напишешь.

Он бросил на стол самый простой кнопочный телефон. Это движение отняло у него последние силы. Откинувшись на спинку дивана, засопел.

– Где письма? Адрес есть там обратный?

Полковник потряс дядю за плечо. Голова у того болталась, глазные яблоки перекатывались под дряблыми веками.

И дыхание за дверью.

Полковник распахнул дверь. В тесной комнатушке на кровати распростерлась во всю длину голая женщина. Черная. Отвернувшись к стене, уткнулась лицом между подушек, отчего стесненно сопела во сне. Полковник целомудренно отвел глаза, но успел заметить, что при желании женщину можно было считать одетой: покровы ее тела образовывали две красные веревочки – одна опоясывала бедра, а вторая, отделяясь от первой под прямым углом, спускалась вниз и отважно углублялась в ущелье. Конечно, это была не Клаудия. Еще в первый момент, с первого смазанного взгляда полковник понял это, но, получив от двух веревочек индульгенцию, оглядывал теперь тело внимательно, оценивая детали.

Не ее это были плечи, не Клаудии – округлые, несколько широковатые, хотя и не менее притягательные, но не ее. И талия – шире. Кожа светлее, но не светилась так – а у Клаудии ее черная кожа сияла, будто что-то теплилось внутри. И задница эта, конечно, была не Клаудии, не те округлости и изгибы. И дальше ноги длинные-длинные – но не те и не с теми пятками. Женщина на диване, кажется, была старше Клаудии, хотя у мулаток возраст сложно определить, особенно – по ягодицам. И затылок был не тот – короткие волосы, курчавые, плотные, будто шапка.

Полковник отвлекся от созерцания рельефов, длившегося, казалось, четверть часа, хотя на самом деле – не более трех секунд, и оглядел комнату, соображая, где тут притаились письма. В этой космической бетонной пустоте любой клочок бумаги с буквами ощущался как что-то неуместное, нездешнее. Полковник выдвинул верхний ящик прикроватной тумбочки, стоявшей вовсе не у кровати. Ровно в центре ящика в полном одиночестве ожидаемо покоилась толстая пачка надорванных конвертов, перехваченная банковской резинкой. Стоило полковнику дотронуться до писем, как включилась сирена сигнализации. Засовывая письма в карман джинсов, полковник инстинктивно развернулся на звук и понял, что визгливые сигналы тревоги издает та женщина на кровати, что только что лежала, но теперь уже сидела. Таращилась круглыми глазами и сосками. Ее рот, жирно нарисованный красной помадой, тоже круглился. Мельком подумав, что спереди даме-то не меньше полтинника, полковник бросился вон из комнаты, налетел в салоне на длинное неустойчивое тело дяди и с разбегу опрокинул его. Выскочил в патио и побежал куда-то, не имея понятия, где отсюда выход и есть ли он. Бежать в другую сторону, на улицу, где оставил велосипед, он даже и не подумал. Велосипед, прикованный там к столбу, был потерян безвозвратно, потому что возиться с замком при таком развитии событий было бы самоубийством.

Он остановился в замусоренном сквере, сел на скамейку под хилым кокосом. Отдышался. Вытащил из-под банковской резинки верхний конверт – видимо, последнее письмо. Он хорошо знал почерк Клаудии по записям в историях болезней. И, судя по обратному адресу и штемпелю, она отправила его еще с Гаити.

Суетливо заметавшись глазами по первым строчкам с дежурными приветами, полковник напоролся на слово «папик» и отпрянул к началу фразы. Да, это о нем. Клаудия писала дяде, что познакомилась со старым папиком, военным врачом, что скоро ее жизнь изменится, у нее будут деньги, чтобы забрать сына у тетки. Папик пока не знает про ребенка, но он добрый и никуда не денется. Конечно, он не ее герой, но что же делать. Надо сначала устроить свою жизнь, сына на ноги поставить, а потом, может, она еще встретит свою судьбу – единственного, настоящего. Ну не везет ей с мужчинами. Может, к старости повезет, лет через десять, когда сын подрастет. Хотя она еще будет не такая и старая…

Полковник плакал под пальмой среди россыпей пластиковых бутылок, пакетов из-под сока с торчащими из них трубочками, использованных лотерейных билетов и оберток от мороженого. Какая уж тут скупая мужская слеза – рыдал горько, в голос, как в детстве, когда заводная пожарная машина съехала с парапета и нырнула в море. Пачка конвертов на его коленях вздувалась на ветру и стремилась вырваться из объятий банковской резинки. Никого не было вокруг, пока не появился пацан лет десяти в школьной форме и отглаженном сине-красном галстуке. Ранец за спиной. Пионер стоял поодаль, шагах в двадцати, и наблюдал за плачущим стариком с брезгливой ухмылочкой, будто увидел что-то гадкое – красный зад бабуина в зоопарке, например.

– Пошел отсюда, – сказал ему полковник рыдающим голоском.

Но пионер не двинулся с места, ухмылялся, разглядывал старого плаксу с жадным любопытством. Полковник поднял камушек и швырнул в сторону пионера, не стремясь попасть. Но попал.

– Коньо! – удивился пионер.