Алиока вздохнула истомленно, будто очнулась от дневного сна в постели своего Антонио, и успела еще увидеть зеленую крону сейбы в вышине и белые облака еще выше.

Симаррон одним ударом мачете отрубил ей голову.

<p>8</p>

Не открывая глаз, она нежилась под москитным пологом, чувствуя на лице освежающее движение воздуха между распахнутыми окнами. Со двора доносились привычные звуки: шелестели листьями манговые деревья, поскрипывало колесо колодца, позвякивала уздечка щипавшего траву мула. Но что-то было не так, и сквозь полудрему она вслушивалась невольно, распознавая привычную звуковую картину. Странно даже не то, что не ругались конюхи и не кричали дети – в сиесту мир окутывала дрема, – но теперь привычные звуки неуловимо изменились: не так звенела уздечка, и листья шелестели слишком громко, колесо скрипело… Поначалу она неосознанно приписывала свою тревогу состоянию полусна и вдруг поняла, что это не листья шелестят, а плещется вода.

Она открыла глаза и обнаружила, что нет над ней никакого москитного полога. И окна странные, круглые. Она лежала на постели в каюте, и вода шумела за бортом. Вскочила и вспомнила, что сеньора больше нет и дети ее убиты. А Марио? Где Марио и его мальчики?

Алиока вышла из каюты, завернутая в простыню. Оказалось, она на корабле. С восторгом смотрела она на безбрежные воды. Так это океан? Палубу качнуло, ноги подкосились, и Алиока, зависнув на мгновение в невесомости, плюхнулась на отполированные доски. Сидела в оцепенении и долго не могла отвести взгляда от мерно вздымавшейся груди океана, от солнечной ряби на воде.

Вдруг она поняла, что совсем одна. Яхта дрейфовала без руля и без ветрил. Да ведь она уже видела это море! Она давно уже на этом корабле! А где же те двое? Где же они – капитан и парень с женским именем Гера?

И тут она вспомнила все. Как бежала по полю, вырвавшись из проволочных пут, как ее подобрал Марио, как этот Гера похитил ее и много дней то молил о чем-то, то проклинал… А еще она вспомнила, как бабалао с двумя симарронами вел ее на поле. Как она отпустила мальчика… А вот что было потом… И опять по кругу: бежала в темноте… Марио… Где Марио?

Оставив простыню на палубе, Алиока обошла корабль – не такой уж большой, как ей представлялось. На камбузе все было перевернуто: ложки, кастрюли, тарелки – все валялось на полу. В рубке тоже все вверх дном, кровь на полу, на стенах и даже на штурвале. Пятна засохшей крови обнаружились и на палубе – она их не сразу заметила. Эти двое убили друг друга? Наконец-то! Они все время ругались. Они упали за борт! Как хорошо!

Она открыла размороженный холодильник – электричества не было, – нашла там два апельсина. Взяла один, села на палубе и смотрела на бесконечность воды и на солнце у лазурного горизонта. Смутные тени прошлого – ее мертвые дети, бледная Инес под белым зонтиком, безглазый Антонио – сливались и растворялись. Мелькнул еще какой-то старик, которого она называла мой полковник… Чудно… Марио – о нем она поплакала… И картина недавнего счастья – сонное забытье в сиесту, когда ее Антонио дремал рядом и она слышала, как дети кричат во дворе, – воссияла в памяти, затмевая все, что было с ней, и озаряя все, что будет.

Снасти скрипели, бежала вода. Алиока дышала ровно, безмятежно, как дышал океан. Счастливая, она подумала, что, наверное, свободна. Длинными пальцами разрывала плоть апельсина, отправляла в рот дольку за долькой, слизывала сок с ладоней…

<p>9</p>

Полковник видел, как темнеет гряда тростника, закрывшая уже низкое солнце. Ничто не шевелилось там и не дышало. Рук, ног, перетянутых лентой, он не чувствовал совершенно, но грудные мышцы и пресс еще слушались; он дернулся вперед-назад и за несколько судорожных рывков привел свое кресло-качалку в возвратно-поступательное движение. Раскачивался неуместно и думал, как ему заставить Элегуа сжечь это поле и дом. Для Элены пожар стал бы спасением. Огонь уничтожил бы все следы ее пребывания здесь, а может, сжег бы и скотч на трупе. Нужен был огонь с неба, чтобы испепелить все, что наслоилось за три века в этой земле, в этом воздухе и даже в небе над этим вечным сахаром.

– Я знаю, ты там. Это ты – зверь, – сказал полковник в чащу. – Ты всегда смотрел на меня оттуда. И сейчас смотришь. У меня к тебе предложение. Есть три пути на выбор: первый – сожги меня с этим полем; второй – сожги меня с этим полем; и третий – сожги меня с этим полем.

И при ясном предзакатном небе в верхушку сейбы ударила молния. Полковник улыбался и наблюдал, как с полыхающей кроны огромного дерева огонь нырял в море тростника. В сумерках пожар с ворчанием и воем широким валом покатился на полковника, его террасу и дом. И, как в детстве, он думал, остановится ли пожар за дорогой, и надеялся, что не остановится.

Он всегда знал, что ходит по хрупкой корочке земли, под которой кипит и плещется лава. Никогда в мире не было покоя. В мире нет мира. Это полковник подумал по-русски, потому что в русском языке мир как вселенная и мир как покой – одно и то же слово, а в испанском – разные слова.