Читаем Сахалин полностью

 - Здравствуй, Тихон. Правда, что ты - то лицо, как тебя называет Галактионов?

 Белоножкин поднял голову и глянул на меня своими действительно "милыми" глазами, кроткими и добрыми:

 - Вы говорите.

 - Нет, но ты-то как себя называешь?

 Тихон улыбнулся, тоже необыкновенно "мило".

 - Буквами чтоб я себя назвал, хотите? Разве от букв что переменится?

 Мы долго беседовали с этим добрым, кротким и скромным человеком, - его интересовало, зачем я приехал: я объяснил ему, как мог, что собираю материал, чтоб описать, как живут каторжане, - и он сказал:

 - Масло собираете? Понимаю.

 И, прощаясь со мною и подавая мне руку, сказал:

 - Масла вы в лампадку набрали много. Зажгите ее, чтоб свет был людям. А то зачем и масло?

Преступники и преступления 

I

 - Чувствуют ли "они" раскаяние?

 Все лица, близко соприкасающиеся с каторгой, к которым я обращался с этим вопросом, отвечали, - кто со злобой, кто с искренним сожалением, - всегда одно и то же:

 - Нет!

 - За все время, пока я здесь, изо всех виденных мною преступников, - а я их видел тысячи, - я встретил одного, который действительно чувствовал раскаяние в совершенном, желание отстрадать содеянный грех. Да и тот вряд ли был преступником? - говорил мне заведующий медицинской частью доктор Поддубский.

 Это был старик, сосланный за холерные беспорядки.

 Доктор записал его при освидетельствовании "слабосильным".

 - Стой, дядя! - остановил его старик. - Ты этого не делай! А когда ж я свой грех-то отработаю?

 - Да в чем твой грех-то?

 - Доктора мы каменьями убили. Каменьями швыряли. И я камень бросил.

 - Да ты попал ли?

 - Этого уж не знаю, не видел, куда камень упал. А только все-таки бросил.

 Сказать, однако, чтоб раскаяния они не чувствовали, - рискованно.

 Они его не выражают. Это да.

 Каторжник, как и многие страдающие люди, прежде всего горд. Всякое выражение раскаяния, сожаления о случившемся, - он считал бы слабостью, которой не простил бы потом себе, которой, главное никогда не простила бы ему каторга.

 А разве и мы не считаемся со взглядами и мнениями того общества, среди которого приходится жить?

 Юноша Негель^[45], - совершивший гнусное преступление, убийца-зверь, которого мне рекомендовали, как самого отчаянного негодяя во всей каторге, - этот убийца рыдал, плакал как дитя, рассказывая мне, один на один, что его довело до преступления. И мне пришлось утешать его, как ребенка, подавать ему воду, гладить по голове, называть ласковыми именами.

 Помню изумленное лицо одного из господ "служащих", случайно вошедшего на эту сцену.

 Помню, как он растерялся.

 - Что вы сделали нашему Негелю? - спрашивал он меня потом с изумлением.

 Надо было посмотреть на лицо Негеля в те несколько секунд, которые пробыл в комнате господин служащий.

 Как он глотал слезы, какие делал усилия, чтобы подавить рыдания.

 - Вы никому не говорите об "этом"! - просил он меня на прощание, - а то в каторге узнают, смеяться будут, с....!

 Вот часто причина этого "холодного, спокойного отношения" к преступлению.

 Не всегда, где нет трагических жестов, - там нет и трагедии.

 Темна душа преступника, и не легко заглянуть, - что там таится на дне?

 В квартире одного интеллигентного убийцы я обратил внимание на большую картину работы хозяина, висевшую на самом видном месте.

 Картина изображала мрачный северный пейзаж. Хмурые повисшие ели. Посредине - три камня, навороченные друг на друга.

 - Что это за мрачный вид? - спросил я.

 - Это пейзаж, который врезался мне в память! На этом месте случилось одно трагическое происшествие.

 Это был вид того самого места, где хозяин дома, вместе с товарищем, убили и разрубили на части свою жертву.

 Что это? Рисовка? Или болезненное желание - вечно, каждую минуту, без конца, бередить ноющую душевную рану, не давать ей зажить?

 Рисовка это, или казнь, выдуманная для себя преступником, - эта всегда на виду висящая картина?

 Не знаю, как раскаяние, но ужас, отчаяние от совершенного преступления живут в душе преступника.

 Не верьте даже им самим, чтобы они относились к преступлению спокойно.

 Василий Васильевич^[46], убивший в бегах своего товарища и питавшийся его мясом, слывет одним из наиболее спокойных и равнодушных.

 - Вы послушайте только, как он рассказывает! Как он вырезал куски мяса и варил из них суп с молодой кропивкой, которую клал "для вкусу".

 - Если бы только моря я не боялся! - с отчаянием восклицал он, рассказывая и мне про "кропивку" и суп из человеческого мяса, - если б моря не боялся, убег бы на край света! Моря боюсь... Ушел бы, чтобы и не видел меня никто! От себя ушел бы!

 И какой ужас перед совершенным звучал в тоне этого страшного человека.

 Не даром после преступления он сходил с ума.

 Не верьте "веселым" рассказам о преступлении.

 Часто это только неумение спрашивать.

 Да, конечно, если вы спросите так, "с наскока":

 - А ну-ка, братец, расскажи, как ты убил?

 Тогда вы услышите рассказ, полный и похвальбы и рисовки.

 О Полуляхове^[47], убийце семьи Арцимовичей, в Луганске, мне говорили, что он необыкновенно охотно и необыкновенно нагло рассказывает о своем преступлении.