Читаем Сады Виверны полностью

– Если не возражаешь, я буду рассуждать вслух, – сказал Георгий. – По просьбе Вивенького ты передала некий сверток господину в шляпе, но в карету он бросил мешок, где уже что-то лежало…

Шурочка молчала.

– Возможно, Вивенький имеет отношение к этому бомбисту, а может быть, и нет. Возможно, это цепочка совпадений, случайностей. Не исключено, что в свертке, который ты забрала на Лиговке, действительно была книга… или что-нибудь вроде книги… Возможно, Вивенький знает этого Константина, но не знает, что тот – бомбист… – Он вдруг встрепенулся. – Шурочка, а ты уверена, что этот господин в шляпе… этот Константин… ты можешь утверждать, что он спрятал книгу в мешок? Именно в мешок?

– Он стоял боком ко мне, когда прятал книгу… Сейчас я не уверена… Может быть, он опустил ее в карман…

– Что ж, – как можно более мягким голосом проговорил Преториус, – немудрено, что при таком потрясении твоя память сбивается…

– Возможно, я ошиблась, – сказала Шурочка, не открывая глаз, – но погибли люди…

– Пока это слухи. Может, они ранены… или и вовсе живы-здоровы… обыватель поверит любому слуху, любой лжи, лишь бы она была страшной, пугающей…

– Что-то мне стало зябко. – Шурочка взяла Георгия под руку. – Пройдемся-ка…

Ее рука была такой твердой, словно принадлежала мраморной статуе.

– Ложь распознать трудно, потому что это одна из основ нашей жизни. В старину китайцы считали, что от страха у человека прекращается выделение слюны, а честный человек страха не испытывает. Поэтому заставляли подозреваемого в преступлении наполнять рот сухим рисом, и если рис оставался сухим, пока подозреваемому зачитывали обвинение, этот человек признавался виновным…

– Пойдем к тебе, – сказала Шурочка.

В его комнате она попросила выключить электричество и стала расстегивать его рубашку, потом повернулась к нему спиной, чтобы было удобнее, и он помог ей освободиться от платья, ругая себя за то, что не может остановиться, дрожа от нетерпения, а потом она снова помогла ему, а потом ее тело перестало быть твердым как мрамор…

Наверное, они были единственной парой в Петербурге, а может быть, и во всем цивилизованном мире, которая легла в постель полностью раздетой.

Утром Георгий сказал Шурочке, что через год станет совершеннолетним и получит право не только управлять своим имением, но и делать долги, давать письменные обязательства и совершать акты и сделки всякого рода, не спрашивая согласия попечителей, поэтому он просит ее стать его женой, чтобы вместе, рука об руку, пройти жизненный путь и в конце концов упокоиться под сенью смертной…

– Не надо мне никакой сени, – сказала Шурочка, глядя на него с сонной улыбкой, – я всегда думала, что стану твоей женой, с детства думала, Преториус, потому что ни один мужчина из всех, кого я знаю, не годится на роль моего мужа…

– Даже Вивенький?

– Боже сохрани! Никто не знает, сколько в Вивеньком вивеньких, кого он сыграет через минуту – Раскольникова, Фигаро или Акакия Акакиевича. Иногда мне кажется, что он одержим кастрированным Эросом, который не способен любить и поэтому стремится к уничтожению предмета любви…

– Ох, ты, конечно, фантазируешь!

– Ты и впрямь уверен, что он не причастен к тому, что произошло на Певческом мосту?

– Слишком мало фактов…

– Помнишь Купороса? Он все твердил, что у истории нет изнанки. А я вот именно сейчас готова голову дать на отсечение, что это не так. Именно сейчас я чувствую себя куклой, насаженной на чужую руку, и это не Божья рука…

Георгий склонился над ней.

– Мне кажется или ты пытаешься уйти от прямого ответа?

Она вздохнула и закрыла глаза.

– Я согласна стать твоей женой, но должна быть честна с тобой, как ни с кем и никогда. – Помолчала, собираясь с духом. – Позавчера в Знаменку приехал Вивенький, и мы отправились проведать Осота. Помнишь его?

– Конечно.

И Шурочка, не открывая глаз, рассказала обо всем, что произошло в тот день: о разговоре с Осотом, о квасе с приятным привкусом, о парне с огромным пенисом, о бегстве в Петербург и разговоре с Вивеньким на пороге коляски.

– Теперь, – сказала она, открыв глаза, – ты имеешь право требовать, чтобы я вернула тебе твое слово, и мне не остается ничего другого, как вернуть тебе его…

Он склонился над нею.

– Ну уж нет, – сказал он, – тронул – ходи. Таковы мои правила, Дидона.

– Что ж, Эней, – сказала она, обнимая его за шею, – тронул – ходи…

Газеты писали, что при взрыве на Певческом мосту погибли великий князь Павел, его супруга и их дети одиннадцати и тринадцати лет, а также их пятнадцатилетняя племянница и двое конвойных казаков. Преступникам удалось сбежать.

Либеральная пресса констатировала, что власть, которая не слышит голоса общества и не соглашается на уступки духу времени, пожинает горькие плоды своей самонадеянности. Однако террористические акции дискредитируют и тех, кто привержен реформам, и тех, кто настроен более радикально, потому что оправдать убийство невинных детей – слезинку ребенка – решительно невозможно.