Читаем Садовница полностью

— Госпожа! Вас там господин Карл спрашивает, говорит — по делу. — Это Катерина. Полная, лицо строгое, волосы собраны в такой гладкий узел, что кажется — его натерли паркетным воском, а пробор — прямой и ровный, тронь — обрежешься… Эрле как-то раз видела: вернувшаяся с улицы Катерина стоит перед зеркалом и хищно орудует гребнем, восстанавливая нарушенную ветром симметрию. Но зато какой голос! Как она поет, когда думает, что ее никто не слышит!

— Да-да. Скажи ему — я сейчас выйду.

Встала. Вышивку — в секретер, к бумагам, задвинула ящик. Подошла к зеркалу, разгладила юбку, провела рукой по волосам — выгляжу вроде бы нормально… На пороге задержалась, оглянулась — прощай, солнышко, прощай, прогулка по саду!.. впрочем, на небе и так уже появились тучи…

При ее появлении Карл встал, поклонился чопорно; Эрле приветливо улыбнулась — доброго дня, бесконечно рада вас видеть, как здоровье вашей драгоценной супруги? — но руку для поцелуя давать не стала; непринужденно устроилась в бело-зеленом полосатом кресле с гнутыми ножками в виде копытцев сатиров, лицом к напольным часам красного дерева с золочеными купидончиками и амурчиками; потянулась к вазе на низеньком столике, отщипнула пару виноградин.

— Угощайтесь же. Вы что, не любите виноград?

— Нет, спасибо, — отказался гость. Он сидел на самом краешке дивана, немного подавшись вперед; пальцы правой руки машинально барабанили по колену. — Не охотник я до него…

— Жаль, жаль… Это Марк привез, с юга откуда-то, чтобы меня побаловать…

— Кстати, когда он вернется, непременно передайте ему, что мы с женой будем счастливы видеть вас у себя в гостях. — Карл говорил быстро и нервно; Эрле показалось, что сначала он хотел сказать что-то другое, но передумал. — Пожалуйста, заходите, не стесняйтесь, жена хотела вам показать какое-то новое растение…

— Непременно зайдем, — светски улыбнулась Эрле и отщипнула от грозди еще одну виноградину — маленькую, зеленую, невероятно душистую и прохладную на вкус. — Да и вы к нам тоже заходите — что-то я с Агнессой давно не виделась…

Гость не ответил, только молча сглотнул — потом с удивлением посмотрел на барабанящие по колену пальцы и переложил руку на подлокотник.

— Может быть, вы хотите яблок? Или чего-нибудь выпить? — снова заговорила Эрле; он отрицательно качнул головой; тогда она встала и подошла к окну — распахнула тяжелые створки, впуская в комнату свежий весенний ветер, зашуршавший в камине остывшей золой. И в тот момент, когда она, не отрываясь, смотрела на свой садик — отсыревшие за зиму стволы яблонь, и лишь тяжелые почки, которые скоро прорвутся юными клейкими листьями, показывают, что деревья не умерли, а просто спят; а из сердцевины пучков пожухшей травы выглядывает новая, молодая, свежая, — в этот момент Карл, наконец решившись, сказал глухо и быстро:

— Не отпирайтесь. Я знаю, что вы ведьма.

Эрле обернулась. Ее отражение в оконном стекле не дрогнуло, не переменилось в лице.

— Ну разумеется. Все женщины немного ведьмы.

Гость нервно хихикнул; она так и не поняла, что смешного он нашел в ее словах.

— Это другое. Рядом с вами люди меняются, становятся не такими, как раньше. Начинают делать то, чего прежде не умели — выращивать растения, как моя жена, или следить за звездами, как мой брат, или ловить лягушек в пруду и резать их, как мой кучер Мартин… А причина — в вас. Я давно за вами следил… Это вы подарили тот цветок моей жене и вы же поспорили с братом, что на луне есть холмы и долины… Я не знаю, как вы это делаете, и не хочу знать, — Карл говорил все торопливее и торопливее, то сплетая, то расплетая пухлые пальцы лежавших на коленях рук, — но я готов вам заплатить. Если надо — деньгами, если надо — душой.

Эрле вернулась к креслу, молча села в него, внимательно, из-под ресниц наблюдая за лицом собеседника. Внешне оно было спокойным и гладким; поймав пронзительный и напряженный взгляд Карла — не на нее, на вазочку с виноградом — Эрле позволила себе холодно усмехнуться:

— Да вы договаривайте, договаривайте. Что ж на полуслове-то замолчали…

Он не ответил, потом, спохватившись, провел рукой по виску — словно утирая пот; еще раз взглянул на вазу — Эрле подумала, виноград сейчас расплавится — потом произнес глухо:

— Сделайте меня писателем.

Она молчала. Тогда он продолжил — сначала осторожно и сухо, потом со все большим жаром:

— Мне не надо величия и славы. Я не хочу, чтобы мое имя прогремело в веках и дошло до потомков. Я согласен довольствоваться малым: знать, что я написал неплохой роман, и иметь возможность перечитывать его без отвращения.

Эрле молчала.