Читаем Садовник полностью

Он перетащил каждую на предназначавшийся ей участок будущего Эдема. Тщательно, нимало не заботясь об остальных, ждущих своей очереди телах, выбрал для каждой сеньоры особое, самое лучшее место, выкопал в плотном, нашпигованном камнями грунте узкие, более человеческого роста в глубину ямы и аккуратно спустил обеих: сначала сеньору Тересу, а затем и сеньору Лусию. Забросал грунтом, аккуратно прикрыл предварительно срезанным дерном, сходил за водой и полил уже начавшую подсыхать траву и лишь тогда, уже к утру, вернулся к господскому дому.

На этот раз Энрике не сидел в огромном полковничьем кресле, а бродил прямо по клумбе с алыми и белыми дамасскими розами, вышагивая размеренно и задумчиво и стараясь наступать строго на бутоны. Только на бутоны…

Подсудимые все еще были живы. В ожидании своей судьбы они простояли без движения всю ночь и были измотаны до предела.

— Ну что там, Антонио?! — раздраженно спросил Энрике.

— Все выпито! — донесся из глубины дома растерянный голос.

— Ищите лучше! — мрачно распорядился Энрике. — Не может быть, чтобы ничего не осталось…

Его блуждающий взгляд остановился на садовнике.

— Ты! Как тебя? Подойди.

Себастьян подошел.

Энрике обнял его за шею и, дыша перегаром — точь-в-точь как отец, властно притянул к себе.

— Они говорят, все выпито… Может, у тебя что осталось? Я помню, твой папенька этим делом крепко промышлял…

Себастьян на секунду задумался и кивнул.

— Поможешь Республике? — заглянул ему в глаза Энрике. — Давай, не жадничай… Где там у тебя?..

Себастьян напряженно ткнул рукой в сторону грота.

— Показывай-показывай, — удовлетворенно рассмеялся Энрике и, обняв за шею еще крепче, повел его вперед. — Давай, малыш!

Себастьяну было очень неудобно идти вот так, вкривь, с пережатой шеей, но он уже понимал, что с такими, как Энрике, не спорят. Они прошли темной лавровой аллеей, вышли к пруду, и Себастьян ткнул рукой в черное жерло грота.

— Зэ-эс-с…

— Вперед иди, — распорядился Энрике, выпустил пленника и вытащил револьвер. — Давай-давай!

Себастьян безропотно прошел в грот, нащупал и откатил в сторону огромный круглый щит с вырезанной женской головой со змеями вместо волос, нащупал спички и засветил керосиновую лампу. Все три бочки стояли здесь — также, как и всегда.

Себастьян подошел к левой, попытался вытащить пробку, и сразу понял, что это ему не удастся. За пять лет пробка буквально вросла в свое гнездо. И тогда он взял стоящий в углу маленький ломик, несколько секунд примеривался и без долгих размышлений вывернул верхнюю крышку. Спиртом пахнуло так мощно, что он отшатнулся.

— Ого! — восхищенно произнесли сзади.

Себастьян обернулся. Энрике уже засовывал револьвер обратно в кобуру.

— Ничего себе запасы!

Энрике легко подхватил массивный табурет, поставил его возле бочки, вскочил на него и зачерпнул спирт рукой.

— И ты молчал?!

Себастьян дождался, когда Энрике поднесет ладонь ко рту, сделал короткий шаг вперед, ухватил его одной рукой за штаны, а второй — за ворот и приподнял над табуреткой.

Он помнил, как однажды отец влил ему спирта в рот, но Себастьян тогда отчаянно сопротивлялся, а потому попало и в нос, и в легкие. Было очень больно.

Он догадывался, что так же больно, а может быть, и еще больнее будет и Энрике.

Но сеньоре Тересе тоже было больно, когда она умирала, и Себастьян не считал, что распоряжавшийся чужими жизнями и смертями Энрике должен умереть легче.

Энрике оказался невероятно крепок. Пожалуй, это был самый крепкий человек из всех, кого Себастьян знал. Он дергался, пытался нащупать и вытащить револьвер, затем стал кричать, но тут же глотнул настоявшегося за пять лет спирта, умолк и судорожно вцепился обеими руками в края бочки. И тогда Себастьян приподнял его ноги еще выше и с некоторой натугой погрузил Энрике в спирт целиком.

Некоторое время он ждал, когда тело перестанет дергаться, а воздушные пузыри — выходить на поверхность, а затем согнул крепкие ноги Энрике в коленях и за рубаху подтянул его лицо к поверхности. Теперь, с открытым ртом, глазами навыкат и вздыбленными, плавно колыхающимися в спирту волосами, Энрике Гонсалес совсем не был похож на Христа.

Себастьян отпустил его, слез, поднял старую, черную от времени крышку и снова аккуратно запечатал бочку. Вышел из грота и устало опустился на берегу пруда. Его уже до смерти раздражали эти чужие — шумные и всегда нетрезвые люди.

В конце концов, если кто здесь и был рукой господней, так это он сам.

***

Когда Мигель сумел подняться с постели и выбраться в сад, получивший в Сарагосе подкрепление батальон Диего Дельгадо, уже дня два как вошел в город. Со всех сторон все еще доносился сухой винтовочный треск, но сегодня Мигель чувствовал себя настолько лучше, что все-таки рискнул встать и выйти в город.

Он не без труда выдернул из земли раздвоенную виноградную подпорку, приспособил ее под костыль и, по возможности успокоив донью Фелисидад, проковылял на улицу.

Город был неузнаваем. Горячий июльский ветер гонял по опустевшей дороге клочки обгорелой бумаги, а на перекрестке дымился опрокинутый набок военный грузовик. Ни людей, ни машин, ни даже собак.