Читаем Сад корней полностью

Ворвался опять, грязный и всклокоченный.

«Авария на заводе. Уходим, быстро».

Метнулась, собираясь. Схватила рукопись, запихнула в дамскую сумку. «Быстрее. Ничего не нужно, давай же». Схватил за руку, потащил.

Снаружи отвратительно пахло, она сразу закашлялась и услышала, как он выругался такими словами, которых обычно при ней стеснялся. Пока гнал к машине, и пока машина медленно-медленно заводилась, продолжала представлять героиню и героя. Как лежит героиня, эротично растянутая на цепях и постанывает. И тут врывается он — сильный и смелый…

Потом ударило радостью — мать в Дивногорье, а не в Столице, далеко, не заденет. Потом ударило ужасом — подружка-соавторша. Соседка. Сын соседки, оболтус и байкер. Тот рыженький, с песней про грязь. Дворовый пес, лохматый и веселый. (Ударило болью — вон он пес, тихо-тихо сидит под стеной, и из открытой пасти на пыль стекают потоки слюны… Плохо псу. Совсем плохо.)

Машина медленно продвигалась сквозь толпу. Хотела спросить «Куда мы?», но увидев напряженное лицо и играющие желваки, не решилась. Ударило еще раз — теперь ненавистью. Это чужаки виноваты. Все они. Не будь этой глупой политики, не будь этих баррикад, не будь этого всего… Один из них жил в подъезде. Она несколько раз видела его по вечерам — рыжеватую тень на фоне стены, блеск влажных глаз. Она оставляла для него молоко в блюдце за дверью, когда вдруг начинала барахлить сантехника. В детстве боялась его мягких вкрадчивых движений. Потом наоборот радовалась тому, что он есть — дом был по-настоящему живым, только если в нем жили такие чужаки. В домах, где не жили, она бывала: кислый капустный запах, грязные потеки на стенах, непристойные надписи, неработающие лифты и кучки дерьма по углам. Тоска. Умирающими домами они не занимались — только живыми и уж окончательно мертвыми.