Читаем Сад полностью

В стороне бросилось в глаза большое дворовое место, засеянное рожью. Рожь стояла, чуть-чуть сгибаясь, тонкая и желтая, а колосья ее странно двигались и были коричнево-черны от обсевшего их сплошь жука кузьки. Вид был такой, как будто этих жуков именно и желали видеть, и являлся игривый вопрос: не сеяли ли жуков вместо ржи?

Старик с бабой, ухватившись за длинную веревку, шли вдоль поля и хлопали по колосьям, и там, где они шли, выпрямлялись, жалобно качаясь, помятые изжеванные былинки, а позади их с земли снова подымались жуки и, недовольно жужжа, занимали прежние места.

Шевардин вспомнил, что дня три назад о.Мефодий за двадцать пять рублей служил молебен для избавления от гнуса.

Целый день ходили по полям, пели и кропили их святой водою.

Вечером пили водку, плясали и дрались. Жук остался.

У одной низенькой калитки стоял парень, босой, без картуза, с черными волосами в скобку.

- А что, хлопец, - подошел к нему Шевардин, - не пойдешь ко мне в сад на поденку?

Парень смотрел добродушными узкими глазами и чесал спину.

- А шо там робить? - спросил он после долгого молчания и отбросил кивком волосы со лба.

- Да что будет нужно, то и будешь работать... Работа легкая, - ответил Шевардин, сверху вниз глядя на парня.

- А шо вы даете? - недоверчиво спросил парень.

- Тридцать копеек дам.

- И то гроши, - презрительно качнул головою парень и снова потянулся чесать спину, лениво глядя вдоль улицы.

- Сколько ж ты хочешь?

- Сорок копиек даете? - хитро прищурился парень.

- Да, дам, пожалуй, и сорок, - чуть улыбнулся Шевардин, - только выходи сейчас, с пилой, если есть, и лестницу захвати.

Парень оглядел ботинки Шевардина, черные брюки, куртку с ясными пуговицами и зеленым кантом и отрицательно качнул головой.

- Ну? - спросил Шевардин.

- Нi, не хочу, - хмыкнул парень и, медленно повернувшись, пополз во двор.

Волы точно плыли по глубокой желтой пыли улицы, небольшими кучками - по два, по три.

Они смотрели большими ясными глазами из-под белых ресниц, и было видно, что понимали что-то простое и близкое.

Глубоко вросши в землю и полузакрывшись обвисшими серыми крышами, в два ряда стояли избы, точно большие черепахи, раздавленные сказочным конским копытом.

Трубы на избах были широкие, четырехгранные, из плетня, обмазанного глиной, и Шевардин подумал, что вот именно в такие трубы могли влетать и вылетать оборотни, ведьмы, огненные змеи.

И река, дымившаяся внизу, и седой бесконечный лес по сторонам, и цепные лохматые псы, хрипло лающие из-за скрипучих ворот, - все показалось очень знакомым из старых страшных сказок. Точно давным-давно, в незапамятное время, застыла тут жизнь и превратилась в камень, и нельзя было оглядеть широкой сети этих камней, замелькавших перед глазами.

С одного двора рябая девка в красном платочке выгоняла пару волов вдогонку стаду.

Шевардин подошел к ней.

- Слышишь, девка! В сад ко мне на поденку пойдешь?

- У сад? У попивский? - спросила девка.

- Ну да, в поповский.

- Чего ж не пийты, - можно пийты. А ще кого берете?

- Да больше мне не нужно, одной довольно.

- Эге... так мини нельзя, - заулыбалась девка, отходя в сторону.

- Почему нельзя? - не понял Шевардин.

- Та так... Може, вы и ничого, так люди осудят, проходу не дадуть.

По рябому круглому лицу девки ползала не то виноватая, не то стыдливая улыбка, желваками выступая то около губ, то в углах глаз, а серые волы мотали перед ней длинными грязными хвостами.

В конце села указали Шевардину пришлого садовника Игната, жившего здесь на квартире у бобылки старухи.

Старуха была согнута, как конская челюсть, с черными руками, с детскими глазами на рубцеватом выжитом лице, с седенькими косичками, выбившимися сзади из-под повойника.

Было что-то с младенчества страшно знакомое в том, как она двигала руками, когда ходила, как шмурыгали по глиняному полу босые, костлявые, опаленные солнцем ноги, в том, что и как она говорила, в том, как ретиво она возилась у печки.

И веяло от нее все той же старой, забытой сказкой: избушкой в лесу, ступой, костяной ногой, заколдованным зельем.

Садовник еще спал в горнице, и старуха пошла его будить, а Шевардин стоял в низкой избе, вдыхал густой, зловонный воздух и читал на стене около образов длинный лист: "Сказание о том, коим святым каковые благодати во исцеление и помощи от бога даны и кому надлежит молиться:

О исцелении зубные болезни - священномученику Антонию.

О исцелении от трясовицы - преподобному Мирону.

О избавлении от винного запоя - мученику Вонифатию.

О обретении украденных вещей и бежавших слуг - св. великомученику Феодору Тирону..."

Славянские буквы, строгие, сухие, как схимницы, степенно шли одна за другой и сливались в непогрешимые слова:

"О избавлении от блудные страсти - преподобному Мартиниану.

О исцелении от грыжной болезни - великомученику Артемию.

Аще возненавидит муж жену свою - святым мученикам Гурию, Самону и Авиву..."

Очень много для такой убогой и тесной избы было разных икон в углу, икон все старых, темных и мрачных, и какие-то маленькие, белые и синие пузырьки укромно выглядывали из-за них, покрытые пылью.