Читаем С.А.Р. полностью

Первым, кого я увидел, были туристы из КАЗ-САТТ. Не заметить их было невозможно: граждане КАЗ-САТТ, где бы они не находились, всегда выделяются на общем фоне. Что–то у них от стадных животных — конечно, так думать историку не пристало, но это сильное ощущение возникало у меня каждый раз, когда видел выходцев из этой южной страны. Они отличаются всем от остальных — одеждой, поведением, мимикой, тем, что всегда держатся только группой. Экспрессией жестов, громким голосом — чуть хрипловатым, отрывистым, резким, словно лающим; иначе на новокальберетском не поговоришь. Их было человек двадцать или чуть больше — молодые парни и девушки. Смуглые, рослые, все какие–то жилистые — энергия прямо била из их тел ключом. Все в оранжевых одинаковых блузах, широких черных штанах и черных нашейных платках, завязанных узлом. У каждого на правом рукаве вышит черной ниткой государственный символ КАЗ-САТТ — две соединенные руки, держащие факел, в круге. И у девушек, и у парней — длинные темные волосы. Если бы не усы и бороды, которые мужчины КАЗ-САТТ отращивали в память о героях антибукнеркской партизанской войны, издалека их трудно было бы отличить от женщин. «Факельщики» — так их в шутку называли в прессе, шумно разговаривали, смеялись, размахивали руками. Кто–то целовался у всех на виду — поведение странное для граждан Центральных Сообществ, отличающихся изрядным консерватизмом. Кто–то крутил головой — с любопытством рассматривал интерьер здания. Приезжие, да и служащие аэропорта, с заметной опаской обходили «факельщиков» стороной — граждане Великого Согласия отличались болезненным патриотизмом и обидчивостью. Я взял свой «сундук» — надо признаться, он мне порядком надоел. Наверное, отвык от дальних поездок — размеренная жизнь в Сит — Хольмене выработала во мне некоторую оседлость, и теперь приходилось прикладывать усилия, чтобы не забывать что я в пути, и совсем — не в Сит — Хольмене. Я обходил людей в оранжевых блузах стороной — невольно копировал поведение остальных. Но страха или настороженности не испытывал. Скорее наоборот, повышенное любопытство. Как историк и сотрудник ЦИМИ я прекрасно знал, что сформировало таких необычных людей. Эти причины были совсем далеки от того романтизма, даже идеализма, которым внешне так характерны граждане КАЗ-САТТ. Но их отличие, их импульсивность, повышенная эмоциональность, непосредственность — грубая, неприкрытая, громогласная, завораживала меня. Как сказка о далеком прошлом, как отголосок прошлого тысячелетия, как сон… Один из «факельщиков» — особенно рослый парень, с курчавыми иссиня–черными волосами и заметно отросшей бородой, поймал мой взгляд. Его темные глаза излучали агрессию, вызов, отрицание, и одновременно — были холодными и расчетливыми, что меня озадачило. Эти глаза никак не вязались со всем его обликом. Холодность и расчетливость — качества, которые совсем не подходили к подданным Кальберето — Занемского Согласия. Он словно изучал меня, потом широко улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, и выкрикнул: Теббон — Теллаби!.. Только через секунду–другую я сообразил, что это стандартное приветствие Согласия. Что–то вроде «Да здраствует свобода и справедливость». Так все участники САТТ-движения — то есть граждане КАЗ-САТТ, приветствуют друг друга. Я смешался, отвернулся и пошел в Зал Ожиданий. В неллебанском аэропорту не было спальных ярусов — Неллебан оставался довольно таки архаическим местом Изученного мира. Пришлось примоститься на узкой деревянной скамье — таких тут было больше сотни. Как–то неудобно ощущать спиной скуку, раздражение и болезненное любопытство ожидающих, и самому рассматривать чьи–то спины — напряженные, расслабленные, скучающие, спящие… Мне предстояло провести так два часа — выходить из здания вокзала я опасался, помня предостережения Дальнена. Шататься по вокзалу мне не хотелось — не понимаю тех людей, которые бродят с пустыми глазами, тычутся из угла в угол, что–то беспрестанно жуют, постоянно спрашивают встречных и поперечных, крутят головами, вертят в руках сувениры из дешевой пластмассы — не для того чтобы купить, а просто так. Кажется, это называется «убить время». Какой–нибудь лоймен из Суувара назвал бы это «осушением потока осознанности в самом себе». Время убить невозможно, а вот превратить себя во Вневременного — можно. Стать Лакуной Истории…