— О результатах доложите мне.

— Да, сэр, — сказал Бернс и повесил трубку.

— Что, в трубке трещит? — осведомился первый маляр.

— Нагоняй от шефа? — спросил второй.

— Убирайтесь из моего кабинета! — заорал Бернс.

— Мы еще не закончили, — сказал первый маляр.

— Кончим — уйдем, — пообещал второй.

— Мы делаем все, как нам приказывают.

— Мы ведь работаем не в полиции.

— А в отделе коммунального хозяйства.

— В ремонтном управлении.

— И никогда не оставляем ничего недоделанным.

— Хватит пачкать краской пол, черт побери! — рявкнул Бернс и опрометью выскочил из кабинета. — Хейз! — закричал он. — Клинг! Уиллис! Браун! Куда вы все подевались?!

Из уборной, застегивая на ходу ширинку, вышел Мейер Мейер.

— Что случилось, шеф?

— А ты где был? — набросился на него Бернс.

— Зашел отлить. Да что случилось-то?

— Пошли кого-нибудь на место.

— Куда?

— На место преступления.

— Сделаем, — сказал Мейер. — Хотя при чем тут мы? Это не наше преступление.

— Уже наше.

— Вот как?

— Именно так. Кто дежурит у телефона?

— Я.

— А Клинг где?

— Взял отгул.

— Браун?

— Прослушивает телефон Ла Брески.

— А Уиллис?

— Пошел в больницу навестить Стива.

— А Хейз?

— Обедает.

— У нас тут что, курорт или дом отдыха? Как только появится Хейз, пусть немедленно едет к театру. А ты свяжись с баллистиками. Узнай, что там у них. И еще позвони судмедэксперту, спроси, что показало вскрытие.

— Слушаю, сэр, — отчеканил Мейер и ринулся к телефону.

— Я, наверно, скоро рехнусь, — пробормотал Бернс и двинулся было к себе в кабинет, но вспомнил, что там маляры, и направился в канцелярию.

— Приведи в порядок бумаги, Мисколо! — крикнул он с порога. — Чем ты тут весь день занимаешься? Кофе варишь?

— Сэр? — удивился Мисколо, который как раз ждал, когда закипит вода.

Глава 4

Берт Клинг влюбился.

Наверно, март не самое лучшее время для любви. Приятнее влюбляться летом, когда много цветов, с реки дует ласковый ветерок и домашние животные подходят к тебе лизнуть руку. В марте есть смысл влюбляться только по одной причине: как заметил мудрец, лучше в марте, чем никогда.

Берт Клинг был влюблен до умопомрачения.

Он влюбился в блондинку двадцати трех лет с широкими бедрами, высокой грудью, длинными волосами и голубыми глазами. Даже на каблуках она доставала Клингу лишь до подбородка. Это была интеллигентная девица — по вечерам готовилась к экзаменам на степень магистра психологии, а днем работала в фирме на Шеперд-стрит, где консультировала желающих получить работу. Это была серьезная девица — она хотела стать доктором, а затем всерьез заняться наукой. Это была безумная девица — ей ничего не стоило отправить с посыльным в дежурную комнату следственного отдела огромное, почти в два метра высотой сердце из фанеры, выкрашенное в красный цвет, с желтой надписью "Синтия Форрест любит детектива третьего класса Бертрама Клинга. Разве это карается законом?". Именно так она и сделала месяц назад в Валентинов день, что до сих пор в окружении Клинга служило поводом для шуток. Это была чувствительная девица, способная пожалеть слепого, играющего на аккордеоне, положить ему в кепку пять долларов, а затем дать волю слезам у Берта на плече. Это была страстная девица, которая после бурной ночи могла разбудить Клинга в шесть утра и спросить: "Эй, сыщик, мне скоро на работу — тебя это не интересует?" На что Клинг отвечал: "Нет, секс уже не для меня", а потом целовал ее, пока у нее не начинала кружиться голова. Он любил сидеть за столом в ее квартире и глядеть на нее. Однажды он вогнал ее в краску, сказав: "На Мейсон-стрит женщина продает pidaguas. Ее зовут Иллюминада. Мне кажется, тебе больше подходит это имя. Ты наполняешь комнату светом".

Берт Клинг был влюблен до умопомрачения.

Но сейчас шел март, улицы были в сугробах, дули сильные ветры. В общем, стояла суровая зима. Она началась где-то в сентябре и не собиралась заканчиваться раньше августа, когда, быть может, растает снег и, если очень повезет, расцветут цветы. В такую погоду лучше все-таки не сидеть в полиции, а бежать по улице вместе с Синтией и, перекрикивая ветер, рассказывать ей о загадочном убийстве смотрителя парков.

— Да, все это очень загадочно, — согласилась Синтия и едва успела придержать платок, который ветер чуть было не сорвал у нее с головы. — Послушай, Берт, — вдруг жалобно сказала она, — я так устала от зимы, а ты?

— Угу, — рассеянно отозвался Клинг. — Знаешь, Синди, я все-таки очень надеюсь, что это не он.

— Ты о ком?

— О том, кто звонил, а потом убил смотрителя парков. Не дай бог, если это он!

— Да кто он-то?

— Глухой.

— Кто-кто?

— Глухой. Мы имели с ним дело несколько лет назад. Он тогда чуть не взорвал весь город, пытаясь ограбить банк. Это очень ловкий и наглый преступник.

— А кто он? — опять спросила Синди.

— Глухой, — повторил Клинг.

— Это я поняла. Как его зовут?

— Не знаю. Мы его так и не поймали. В последний момент он сиганул в реку. Все решили, что он утонул, но кто знает, вдруг он опять вернулся. Как чудовище Франкенштейн.

— Ты хочешь сказать, как чудовище Франкенштейна? — поправила его Синди.

— Вот именно. Помнишь, он должен был сгореть в аду, но не тут-то было.