Несколько дней никакой работы не было. Я выходил на заледеневший пустырь, обливался холодной водой. Стоял, глядя на гусиную кожу, – дышал и жил. Пустая трасса уходила в бесконечность. Редкая птица, звук ветра, звезды или холодное солнце – мертвый мир. Возвращался в штаб, в одиночестве прыгал, согревался, растирался и одевался. Включал и выключал обогреватели, подметал и так почти чистый пол, заваривал пакетированный чай, варил для себя и пленников завтрак: овсяную кашу или смесь из пяти злаков, добавлял соленый арахис или какой-то фруктово-ореховый коктейль из пластиковой упаковки или же крошил печенье «Орео». Свежих фруктов и овощей в наличии не имелось. Здесь раньше была заправка, на складе еще оставалось достаточно сладостей, до которых я не большой любитель, и жалеть я не видел смысла. На обед и вечером давал им столько, сколько они хотели. Эти люди не пытались убежать, не пытались сопротивляться, не вели себя грубо, не портили мне жизнь. Они были сломлены, и я не видел смысла издеваться над ними, скорее, хотел скрасить их обреченное существование. Книги я уже перечитал несколько раз, интернета не было. Мне нельзя было общаться с пленными, поэтому я давал им еду, потом забирал посуду, мыл тарелки в туалете для персонала (пленные были заперты в большой уборной для посетителей), сидел на месте продавца, закинув ноги на кассовый аппарат, вспоминал стихи. Мне удалось вспомнить «Облако в штанах», которое я выучил в школе, потом часть поэмы «Флейта-позвоночник», письмо Онегина к Татьяне, фрагменты Тютчева, Блока, стихи Варлама Шаламова, несколько верлибров из «Стихов последней ночи на земле», переводы Тумаса Транстремера. Я выписывал чужие стихи на бумагу для чеков. Иногда брал фрагмент одного стиха и прилеплял к другому. Пистолет всегда был наготове.

Мобильник зазвонил. Я включил его и молча приложил к уху.

– Одного сегодня к обеду.

– Которого? – спросил я.

– Любого. Еще вопросы есть?

– Нет, товарищ, – горько усмехнулся я.

– Влагалище. Не унывай, не ты первый, не ты последний.

Мне пришлось использовать стихотворение как считалочку. Но я не мог показывать на них пальцем, поэтому сделал это заранее, перед дверью. Вообразил себе их: семь человек, я не знаю, как там они расположились внутри. Допустим, я бы вошел и начал отсчет с первого слева. Так даже проще: я не вижу лица. «У меня – в сердце – есть – синяя – птица…» Закончив счет, я открыл дверь. Мой взгляд и его взгляд встретились, третий слева. Он сидел на лавочке и сразу все понял. Он встал.

– За мной?

Я подождал, пока он выйдет, и закрыл дверь на ключ. Он застыл посреди торгового зала.

– Хочешь что-нибудь?

– Нет.

Мы вышли на площадку, обошли заправку и остановились.

– Точно не надо? Поссать, поесть, попить?

– Лучше скажи мне свое имя и фамилию.

– Зачем?

– Подумай. Надо же познакомиться.

Он отвернулся и смотрел на лес. Я назвался. Он повернулся и посмотрел на меня с любопытством. Даже немного ожил.

– Точно. А я думал, кого ты мне напоминаешь. Я же читал твою книгу в детстве.

– В каком еще детстве?

– Мне всего двадцать шесть, – сказал он и опять помрачнел.

– Думал, старше. Прости. Редкий тип попался. Интеллигентный, значит, мент, – последнее как будто само вырвалось у меня, показалось, что это прозвучало обидно.

– С чего это я мент? – дернулся он.

– Ну или охранник. Не похож на банковского. Извини, если обидел.

– Обидел? – он брезгливо сморщился. – Ладно. Я буду смотреть туда.

Он опять уставился на деревья.

У меня не получалось. Не поднималась рука, не слушалась приказа. Прошло примерно полторы минуты. Я смотрел, куда смотрит он, на слегка заснеженные елки. Он повернулся:

– Давай сюда.

Мы смотрели друг другу в глаза. Его взгляд уже ничего не выражал.

– Не бойся, не наебу. Смысл?

– Я ничего не боюсь, – я бросил ему пистолет и отвернулся. Хорошо бы сейчас ебнуло, и десять секунд черного экрана, как в «Клане Сопрано», – почти успел подумать я, как раздался выстрел. Слишком быстро. Правда ведь, не обманул. Я взял пистолет – как будто бы теплый от его руки, а не от выстрела – и убрал за пояс. Мне пришлось отколоть значок «Кузбасс» от джинсовки и ткнуть острием себя в ногу. Моя подруга подарила мне несколько лет назад: на, говорит, помни Родину.

То ли пошутила, то ли нет.

Вспять