Читаем Русское солнце полностью

Егорка собрался ехать в Москву с единственной целью — убить Горбачева. На билет собирали двумя дворами: своих денег у Егорки не было, да и при чем тут, спрашивается, свои деньги — дело-то государственное, народное.

Олеша насмешничал: с такой-то рожей — и в Москву! Нет, Егорка знал: хошь спасти завод от назаровских — убирай Горбачева, при нем толку не будет, одно предательство. А если к власти придет Ельцин, он рассует воров и кооператоров по тюрьмам, сделает нормальные цены и жизнь — будет в радость.

— Водка бу как при Брежневе, — доказывал Егорка. — Понимашь?

Олеша не верил.

— Поздно. Нищие мы, Ленин изгадил. А потому правители в России — против народу. Был бы Ленин честный — залез бы на броневик… так мол и так, господа хорошие, сам я не здешний, из Швейцарии еду, порядков ваших не знаю, живу в шалаше…

Олеша любил «Комсомольскую правду».

Красноярье — центр России; земли отсюда поровну что до Бреста, что до Магадана — три с лишним тысячи верст… Егорка знал: если он, Егор Решетников, не спасет завод от назаровских, его никто не спасет, погибнет предприятие, Ачинск погибнет, тогда уезжать, — а как уезжать-то?..

Велика Россия, но отступать некуда, кому чужие нужны? Интересно, сколько русских сейчас, — а?

Горбачев — врет, Ельцин — не врет, Ельцину помочь надо, помочь. Заводы покупают, ошалела страна… И кто? Назаровские! Тюрьма по ним плачет, а Горбачев в люди их выводит, с ума сошел. Или, мож, они с ним делятся, — а?

Нет, грохнуть его — праздник будет! Все вздохнут. Напарник нужен, а его нет, ёшкин кот, вдвоем-то веселее будет, это ясно…

Егорка решил серьезно посоветоваться с Олешей и пригласил Борис Борисыча — самого умного в Ачинске мужика.

Беседовать в квартире было бы глупо, Егорка боялся прослушки. (Этот КГБ, он, говорят, всюду.) А дело такое, без пол-литры не разберешься, но пить-то тоже надо с умом: в «Огнях Сибири» — денег не хватит, ведь пол-литры, между прочим, будет мало, а это все — траты. Егорка выбрал фабрику-кухню, хотя здесь он обычно не пил, брезговал, зато горячее на фабрике-кухне давали до девяти вечера, правда, пельмени исчезали уже к семи, оставалось только тушеная капуста. Водку народ приносил с собой. Если не хватало, тетя Нина, хозяйка, давала в долг, причем по-божески: четыре сорок за стакан плюс процент за инфляцию.

— На отелю скинемси, — уверил Борис Борисыч, — Москва деньгу любит, факт, так шо скинемси. Но условие: сначала должен моё отдать, — понял? Деньгу мою.

— У него, поди, при себе-то не бу, — засомневался Олеша.

— Бу не бу — не е..т, — отрезал Борис Борисыч. — Он его стукнет, а я с кого получу? Он знашь мне ско-ка должен?

— Скоко? — заинтересовался Егорка.

— До хера, во скоко!

Первый стакан входил эффектно, как язычок пламени. Чтобы жар в горле не исчезал, нужно быстро принять второй, тогда пожар идет по всему телу. Борис Борисыч нагнулся к Егорке:

— Горбатый, сука, должен мне тридцать шесть ведер — п-понял? Я нормально считаю, по двадцать пять, не какие-нибудь… тыры-пыры…

Борис Борисыч степенно выпил стакан до дна.

— А в ведрах шо? — не понял Олеша.

— Э-а! — Борис Борисыч попытался было встать, но это уже не получилось. — Я как считаю?! Я честно считаю! М-мне чужого… — не возьму!

Борис Борисыч сунул руку за ватник и выхватил листочек школьной тетрадки, грязный и рваный, с дырками.

— Тут все… все по справедливости… — смотри! При Леониде Ильиче я, бл, мог купить на зарплату пятьдесят семь водок, — помнишь, «Русская» была… с красной по белому… вот! Знача, смотрим: должность мне не прибавили, денег тоже… тады па-а-чему ж, скажи, я могу ноне с получки взять тридцать шесть бутылей, — и все, а? Во шо эта сука сделала! Пятьдесят семь м… м-минус тридцать шесть… — Борис Борисыч задрожал, — чистый убыток — д-двадцать одна бутыль!.. Н-ну не гад, а? Двадцать одна каждый месяц, — это ж диверсия! Он же… он… враг народа, бл, с-считаем: он в марте явился, восемьдесят пятый, я проверял. Нн-ноне шо? Декаб девянос-первый. Знача, кажный год… недостача… д-двести… двести пятьдесят две бутыли… вот шо эта проб…ь устроила, вот как над народом, знача, измываются, да его… да…

Борис Борисыч задыхался.

— Скока он при власти? Шесть лет!.. Выходит… тридцать шесть ведер по двадцать пять литров кажное, — это не п-преступление?!

Олеша, силившийся хоть что-то понять, вдруг вскрикнул, откинул стул и куда-то пошел, задевая столики.

— Налей… — тихо попросил Борис Борисыч. Вокруг гудела, лениво переругивалась столовая, пьяные грязные слова цеплялись за клубы табачного дыма и повисали в воздухе. Трезвых здесь не было.

— Налей! — повторил Борис Борисыч, — горит все…

Егорка налил стакан, пододвинул его к Борис Борисычу, но сам пить не стал.

— Зачем он нас… так… — а, Борисыч?

— Жизни нашей не знает. Потому все.

Он поднял стакан и тут же, не раздумывая, кинул водку в рот. Не пролилось ни капли — а ещё говорят, русские не умеют пить!

— Перестарался Горбачев, — подытожил Борис Борисыч. — Ум за разум… короче…

Если уж пить, то по-настоящему, чтоб захлебываться: вроде как водку водкой закусываешь.

Егорка о чем-то думал, но сам не понимал о чем.