Погода и в самом деле была сказочная, снег искрил и просился в руки. Здесь, в беловежском лесу, был «заповедник добра», как говорил Петр Миронович Машеров, когда-то хозяин Белоруссии, человек справедливый, хотя и резкий, упрямый, до боли, до слез обожавший эти места. Даже в войну, когда Белоруссия досталась немцам, здесь, в Вискулях, все равно была Советская власть — власть партизан.

«Заповедник добра»… — когда Брежнев приезжал в Минск, Машеров (под разными предлогами) не пускал его в Беловежье, боялся за зубров, их было тогда всего ничего, около сорока штук. Кто знает, может быть, поэтому Брежнев не очень любил Машерова — то ли побаивался его, то ли ревновал к Звезде Героя, которую Машеров получил в войну из рук Сталина… Во всяком случае, в Киев, например, Леонид Ильич приезжал гораздо чаще, а когда Машеров погиб, когда «Чайка» (не его личный бронированный ЗИЛ, который был в ремонте, а резервная «Чайка») воткнулась на шоссе в случайный грузовик, Генеральный секретарь ЦК КПСС хоронить Машерова не поехал, хотя и приказал зятю Чурбанову лично разобраться в причинах этой аварии.

Доктор физико-математических наук, профессор Станислав Шушкевич несколько раз слушал Машерова на партактивах у себя в институте.

Даже став его преемником, Шушкевич все равно не верил, что он его преемник.

Честертон говорил: каждый человек — прирожденный правитель Земли. Нет, Шушкевич не мог без начальника над собой, — не мог! У него всегда были начальники. Он не умел рассчитывать на себя самого, не привык. В президентской гонке 90-х годов побеждали в основном те господа (бывшие товарищи), кто соединял в себе все комплексы своего народа, своей маленькой республики-страны. Гамсахурдиа в Грузии — самый яркий пример. Снегур в Молдове — не менее яркий. Почему все-таки выбор пал на Шушкевича? Никто не знает. Может, он был известен в Союзе так же, как был известен, скажем, Василь Быков, автор «Альпийской баллады» и «Круглянского моста»? Хорошо, может быть, он был известен в своей области, в физике? Парадокс ситуации заключался в том, что Станислав Шушкевич был выбран Председателем Верховного Совета Беларуси только (только!) потому, что он на самом деле просто был как все. Депутатов избирала улица, и Шушкевича избирала улица; они, депутаты, видели в Шушкевиче самих себя, он был похож сразу на всех — оказалось, что это и есть его главное достоинство. В Шушкевиче непостижимым образом сочетались гоголевский Городничий и типичный советский коммунист. Он действительно не мог без начальника, только начальник ему был нужен настоящий, статусный, из Москвы, из Кремля; рядом с таким человеком, только рядом с ним профессор Станислав Шушкевич действительно чувствовал себя Председателем Верховного Совета!

Кравчук гулял у подъезда:

— Станислав, у тебя морилка есть? Перебить же треба, с подвала прут!

— Надо ж… а я думал, у нас все как у людёв! — Шушкевич за руку поздоровался с Кравчуком. — Изведем, поганцев, я команду-то дал…

Кравчук и Шушкевич зашагали к лесу.

— Других жалоб нет, Леонид Макарович?

— Да яки жалобы!..

Солнце, солнце, сколько же в нем добра! Поразительно все-таки, что может сделать один солнечный луч с душой человека!..

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство…

На крылечке домика Машерова стоял Бурбулис.

— Доброе утро, Леонид Макарович! Доброе утро, Станислав Сергеевич!

— Гляди-ка, Геннадий стоит, — протянул Кравчук. — Иди сюда!

Бурбулис был в костюме, при галстуке, но без верхней одежды.

— Смотри, замерзнешь, — предупредил Кравчук.

— Да не… он боевой хлопец, — засмеялся Кравчук.

Бурбулис поскользнулся, — Кравчук успел подхватить его под руку.

— Осторожней, ты!.. Ишь, пострел: ботиночки что, тоже летние?

— А мне не привыкать, Леонид Макарович, я зиму не люблю, вот и борюсь с ней как умею, — улыбнулся Бурбулис, здороваясь с Кравчуком, потом с Шушкевичем.

— Ну, Гена, какие указания — как жить, кому верить? — спросил Шушкевич.

— Верить? — хмыкнул Бурбулис, — разумеется нам, Станислав Сергеевич, кому ж ещё верить, если не нам, мы не врем, это факт. Впрочем, Борис Николаевич все скажет сам, оставим ему это право! Он просит быть у него через полчаса.

— Как… полчаса? — удивился Кравчук. — А мы ж ещё не завтракали!

— Это и будет завтрак, — сказал Бурбулис.

25

— Олеш, Олеш, а «доллар» с двумя «л» пишется аль как?

— Эва!.. Почем я знаю!

— А ты его видел, доллар-то?

— Видел.

— А где видел?

— У Кольки.

— За бутыль Колька отдаст, как считаешь?

— Ты чё, сдурел? Доллар — он же деньга, понял? Ну а припрет, то отдаст, чё не отдать-то…

Бревно попалось не тяжелое, но вредное — елозило по плечу. Бывают бревна хорошие, ровные; сидят на плече будто прилипли. А это ходуном ходит, как пила, сучки в ватник лезут, но ватник-то казенный, черт с ним, а вот идти вязко.

Егорка вздохнул: здесь, в Ачинске, он уж лет двадцать, поди, а к снегу, к морозам так и не привык.

Олеша хитрый, у него за пазухой фляжка солдатская с брагой, но удавится, не угостит.

Водка в магазине двенадцать рублёв: это что ж в стране деется?