Читаем Русское полностью

Однако прежде всего Русское было известно своими иконами. При монастыре работала настоящая маленькая мастерская – не менее десяти иконописцев с учениками. Нескольким ремесленникам, приглашенным монастырем, дали приют в самом селе. Там они и работали, а товар свой выставляли на здешней ярмарке. Слава иконописцев из Русского гремела. За образами приезжали и из Владимира, и из Москвы.

А сейчас Лев обернулся к Михаилу и обнял его за плечи.

– Я бы не стал тревожиться, – посоветовал он, а потом вслух высказал мысль, до которой из них четверых не додумался один только Михаил: – Как же ты не понимаешь: если он сумеет настоять на своем, – с этими словами он указал на стоящего рядом с ним монаха, – то молодому боярину Борису недолго владеть имением?

Полозья саней скользили по снегу, издавая нежный, радостный свист. Пара саней летела по сверкающему пути на замерзшей реке Русь, между рядами заснеженных, облачившихся в мягкие белые шубы и шапки деревьев, пока за поворотом на речных берегах не предстали несколько широко раскинувшихся белоснежных лугов.

В первых санях ехали Борис и Елена, во вторых – пятеро рабов-татар и горничная девушка Елены; во вторых санях везли и множество всякой поклажи.

Вот наконец они и увидели Русское и монастырь, расположенный ниже, на противоположном берегу. Тихо было кругом. Под ясным, светло-голубым небом деревянная шатровая крыша башни, блестящая на солнце, напомнила Борису высокий пшеничный или ячменный сноп, перевязанный почти на самом верху, оставленный в поле после сбора урожая. Он сжал руку Елены и блаженно вздохнул, ощутив знакомое с детства чувство покоя, неизменно охватывавшее его тут.

Ему казалось, что башня словно предвещает лето и исполнение надежд, эдакий сноп, подвешенный в ярком зимнем небе.

Елена тоже улыбалась. «Слава богу, – думала она, – местечко это не такое маленькое, как я боялась». Может быть, здесь найдутся женщины, с которыми можно поговорить.

Сани стремительно заскользили вверх по склону и дальше к воротам. Когда они въехали на главную площадь, Елена заметила четверых мужчин, стоящих вместе посередине. Увидев сани, они повернулись к господам и почтительно поклонились. Ей показалось, что они, кроме того, внимательно ее рассматривают. На вид они были довольно дружелюбны. Когда сани приблизились к ним, она подтянула меховую полость, прикрывая лицо, но успела заметить, что один из них – священник, а другой – монах.

Выражение лица монаха Даниила нельзя было понять, поскольку его густая черная борода скрывала все, оставляя лишь маленькие, блестящие глазки, выжидательно и настороженно глядящие на мир, и широкие рябые скулы.

Ростом он был скорее невысок, коренаст и приземист, притом слегка сутулился. Смиренный с виду, с согбенной спиной, он был просто воплощением послушания, как и пристало его духовному званию; говорил он тихо; однако в жестком взгляде его карих глаз, время от времени проявлявшейся порывистости движений было что-то, свидетельствующее о страстности его натуры – либо подавляемой, либо тщательно таимой.

Он внимательно следил за молодой четой.

Священник Стефан, глядя на Бориса и Елену, посочувствовал им обоим. Он любил отца Бориса, восхищался тем, как тот борется с болезнью, и ощущал его смерть как личную утрату. Он желал счастья молодому Борису.

А вот монаха Даниила Стефан недолюбливал.

«Говорят, я жаден да корыстолюбив, – однажды заметил в разговоре с ним Лев-купец, – но мне до этого монашка далеко».

Это было верно. Стяжательство торговца имело свои пределы; он вел дела, основываясь на взаимных уступках, как издавна было принято на рынке. А монах Даниил, хотя и не имел никакой личной собственности, кажется, был одержим приобретением богатства: он жаждал богатства для монастыря.

«Он алчет сокровищ земных ради Бога, – вздохнул Стефан. – Это грех».

На протяжении нескольких поколений великая битва разгоралась между теми, кто полагал, что церковь должна отказаться от своих богатств, и сторонниками мнения, что ей следует сохранить их. Многие священники и монахи считали, что церкви надлежит вернуться к жизни, исполненной изначальной бедности и простоты; в особенности таких взглядов придерживались последователи благочестивого монаха Нила Сорского, жившие в уединенных скитах, в лесных чащах за северным изгибом Волги. Это движение, вдохновляемое суровыми заволжскими старцами, вошло в историю под именем «нестяжателей», хотя большинство жителей Русского, а также многие жители столицы, ласково называли их «нежадными». Но они проиграли битву. Вскоре после 1500 года церковный собор, возглавляемый грозным игуменом Иосифом, объявил, что земли и богатства дают церкви земную власть, желать которой вполне достойно. Тем же, кто придерживался иного мнения, угрожала опасность быть преданным анафеме как еретики.