– Таким он и останется, – уверил его тот. – Однако он был очень удручен тем, что приходится уезжать в такое время. Его младшему сыну всего три года, и Александр хотел опекать и поддерживать его, пока тот не вырастет.

– Ах да, Даниилом же его вроде зовут? – Кроме имени, Милей ничего не знал о ребенке. – Любопытно, что он получит в наследство?

– Говорят, – сообщил ему боярин из Владимира, – что Александр велел своей семье выделить Даниилу Москву, когда он войдет в возраст.

– Москву?! Этот жалкий городишко?

– Да, местечко невзрачное, – согласился его собеседник, – но расположено удачно.

Москва. Милей покачал головой. Какими бы талантами ни был наделен этот княжеского рода младенец, Милей не в силах был поверить, что Даниилу когда-нибудь удастся превратить ее во что-то стоящее.

Глава четвертая. Икона

1454

В монастыре Петра и Павла ударили к вечерне, и, хотя весенний вечер выдался холодным и промозглым, в воздухе ощущалось радостное волнение. Завтра предстоял важный день: в монастырь прибывали боярин и епископ из Владимира. И все улыбались, глядя, как послушник Севастьян посреди собравшихся ведет в церковь старого отца Стефана. Только одно печалило монахов: службу не посетит отец Иосиф.

Много лет в монастыре жили трое старых-престарых монахов; сейчас в живых остались двое. Отец Стефан был маленький, отец Иосиф – высокий. Стефана почитали как иконописца. Иосиф не обладал никакими умениями, и некоторые полагали его глуповатым. Но оба они были добры, с длинными белоснежными бородами, и они очень любили друг друга.

Однако вот уже тридцать три года отец Иосиф жил отшельником. Сейчас за рекой, на маленькой полянке, неподалеку от источников, стояли три хижины, образуя уединенное монашеское поселение, или скит. В последние десятилетия, по примеру исихастов из знаменитого Афонского монастыря в Греции, многие русские монахи также предпочли удалиться от мира ради самоуглубленного молитвенного созерцания. Некоторые, в том числе блаженный Сергий из Троицкого монастыря в Москве, переселились в лесную чащу, назвав такой выбор «уходом в пустыню». Скит в Русском был отрезан от внешнего мира. Чтобы добраться до монастыря, отшельникам приходилось идти примерно версту до переправы, а потом подзывать паром, приходивший с противоположного берега. Однако каждый день они приходили к вечерне.

Все, кроме отца Иосифа. В течение года старика приносили в монастырь на руках. Но сейчас он ослаб настолько, что его боялись даже трогать. Все знали, что дни его сочтены. Однако каждый день он по тысяче раз читал Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».

С вечерни начинался день. По библейскому обычаю православная церковь считала началом нового дня заход солнца. Монахи читали вечерний псалом. На протяжении православной церковной службы, сколь бы долгой она ни была, все стояли. Не дозволялось использовать музыкальные инструменты, разрешалось лишь петь без сопровождения; недаром славяне именовали богослужение «православием», дословно – «истинной хвалой». Пение было удивительно благозвучно: весь церковный год богослужебные тексты пелись на восемь гласов, воспринятых Русской церковью от Церкви греческой, и потому церковный календарь неделя за неделей представлял собой бесконечные утонченные вариации одной темы. Началась великая ектенья, и после каждого молитвенного воззвания монахи произносили нараспев: «Господи помилуй!» Этот краткий благоговейный возглас, повторяемый снова и снова, напоминал плеск крохотных волн, набегавших на морской берег.

Севастьян с радостью огляделся. В распоряжении монастыря находилось немало сокровищ. Со времен женитьбы его предка Давыда на татарке семейство боярина не только приобрело азиатский облик – с тех пор ему были пожалованы новые земли, включая местные «черные» в Грязном. Здешние крестьяне, некогда свободные, а ныне вынужденные подчиняться управляющему, не жаловали своего боярина, но монастырь весьма и весьма выиграл. Боярин даровал монастырю прекрасную церковь, возведенную из сверкающего белого известняка, с модной в ту пору шатровой крышей и с выпуклой луковкой-главкой, а еще громогласный колокол, до сих пор остававшийся редкостью в этих краях, и удивительную икону апостола Павла, написанную великим мастером Андреем Рублевым. Однако, разумеется, главным сокровищем монастыря станет иконостас, над которым отец Стефан работал тридцать лет и который собирались открыть взорам завтра.