Читаем Русский рай полностью

– По праву! – ответил Сысой, с насмешкой разглядывая чисто выбритое лицо управляющего и плоскую чиновничью шляпу, с нависшими над ушами краями похожими на бычьи рога. – Мы – дети крестьянские, не какие-нибудь, кого царским указом заставляют скоблить морды.

Управляющий усмехнулся, ничуть не обидевшись на невежливые слова. Он служил на Анадыре, Камчатке, бывал на Курильских островах, не понаслышке знал компанейских контрактников, их нравы и отметил про себя, что оба хоть и молоды, но по манере держаться – старовояжные, служащие по второму, а то и по третьему сроку. Один, кряжистый, с усами нависшими на подбородок, настороженно помалкивал, стеснительно переминаясь с ноги на ногу и пристально вглядываясь в глаза Баннера, другой, по-юношески стройный, был словоохотлив, его борода слегка кучерявилась, он глядел на нового управляющего с дерзким вызовом, будто выпытывал: да кто ты такой, чтобы спрашивать с нас?

Баннер снисходительно умолчал о том, что прихватил в своих службах Екатерининские времена вольных промыслов до монополии Шелиховской Компании. Спросил только, на какие службы присланы молодцы.

– Много зим жили в хозяйстве Сапожникова. Жены у нас там, семьи! – дружелюбней ответил Сысой и спросил, живы ли тамошние люди? Не помер ли кто от поветрия?

– Две недели назад каюры привозили масло и молоко. Все были живы и здоровы! – добродушно ответил управляющий. – А вам надо бы привиться, – указал глазами на приказчиков, царапавших плечи партовщиков на причале. – Две недели назад получил с Уналашки материал против оспы: коли есть зараза в организме – помрете сразу, коли нет – уже никогда не заболеете! – съязвил с едва заметной усмешкой в уголках глаз и добавил. – Поучитесь, как это делается, привьете всех в фактории Сапожникова.

Зная извечную дурь начальствующих, промышленные уклонились от двусмысленного предложения управляющего, получили в крепостном магазине по паевому пуду муки, купили подарки домочадцам, не отстояв даже благодарственного молебна в церкви, ушли на заимку прямым, нахоженным путем. Но Филипп, опасаясь заразы, не пустил их в дом. Издали поглядев на жен и детей, радуясь, что те живы, служащие оставили мешки возле сенного сарая и вернулись в крепость. Ночевали они в казарме. Утром, в субботу, даже не покурив натощак, умылись, причесались и отправились в церковь, размышляя, что Бог вернул их по грехам, чтобы поблагодарили за милости в войне и дальнем вояже.

Белого попа на Кадьяк так и не прислали, служил бывший братский келарь, черный поп Афанасий, дьячил при нем иеродьякон Нектарий. Оба монаха прибыли на Кадьяк с миссией архимандрита Иосафа на одном корабле с Сысоем и Василием. Не смотря на воскресную литургию, народу в церкви было мало: полдюжины русских служащих и пара креолов,* ( бытовавшее на Аляске и Алеутах испанское название метисов – полукровок, родившихся от смешанных браков местных женщин с компанейскими служащими) на другой стороне стояли креолки и кадьячки. Женщин было больше.

Первым подошел к аналою Василий, склонился над Животворящим крестом для исповеди, но не успел сказать и двух слов, распрямился со смущенным и негодующим видом. Афанасий с жаром что-то выговаривал ему, да так долго, что Васька отворотил бороду и отступил на женскую половину. Не понимая, что произошло, к аналою шагнул Сысой. Он тоже не успел сказать ни слова из того, что обдумывал с вечера. Афанасий язвительно прошипел:

– Сколько невинноубиенных принял на грешную душу?

– Каких невинных? – удивился Сысой и вперился непонимающим взглядом в глаза миссионера.

– Разумеется колошей! Чью еще кровь вы пролили на Ситхе?

– Так они прежде нашей, русской, кадьякской и алеутской пролили безмерно. Сколько народу умучали, продали в рабство? – стал с возмущением оправдываться Сысой.

– Не пущу к причастию! – строптиво отрезал Афанасий, тряхнув седеющей бородой. – У вас руки по локти в крови.

Сысой с пылающим лицом тоже отошел в сторону, встал плечо к плечу с другом. Оба молчали, опустив головы, мысленно споря с монахом. Но эти путанные мысли вдруг вылетели из головы Сысоя, вместо них, нежданно и резко, накатила волна греховной страсти. Она пронизала его с ног до головы и срамно остановилась в середине тела. Он не сразу понял, что это за дьявольщина? Не смея оглянуться, с недоумением и беспокойством опустил глаза, увидел полу еврашковой парки, босые ноги, понял, что рядом стоит кадьячка и это от нее идет жуткое, постыдное прельщение. Стараясь перебороть его, Сысой замотал бородой. Такого соблазна, да еще в храме, в его жизни не было.

Он с раздражением подумал о Филиппе, не пустившем мужей к женам. Они с Васькой без блуда, терпели разлуку с самой весны, с тех пор, как Ситхинская партия ушла с Кадьяка. Оба спешили к семьям, даже в храм не зашли, и вот, по грехам, вынуждены ждать, пока старику не заблагорассудится их позвать.