Читаем Русский флаг полностью

— Неправда! — воскликнул Дмитрий так гневно, что Арбузов удивленно уставился на него.

— Ну-с, не знаю, не знаю… А любезнейший полицмейстер, знаете, пальцы от досады кусает… Обидно, черт возьми! Обремизился…

Когда дверь за Арбузовым закрылась, Александр протянул насмешливо:

— Вот и то-олкуй о людях…

— А по-моему, после такого только и потянет к людям, — сказал Дмитрий.

Он смотрел в окно. Впереди вставал темный массив Петровской горы. Если бы не огоньки, мерцающие в порту и в отдаленных избах, гора казалась бы совсем рядом и пологость ее не была бы заметна. Окна дома Завойко, из которых обычно падал свет на окружающий их сад и решетку, темны, так что и сам дом, расположенный вдали от казармы, только угадывался. Несколько раз Дмитрия окликали: мичман Попов — возвращался от Гаврилова, Вильчковский и Тироль — шли кончать неоконченную со вчерашнего вечера партию, отец Иона торопился к Григорию Логинову для продолжения религиозно-философского спора.

Недавнее сражение словно перевернуло все в Дмитрии.

Прожитые годы теперь казались подготовительными классами, преддверием настоящей жизни, той, в которой непременно будут и интересные люди и значительная цель. Жизнь не может, не должна разматываться бессмысленной чередой лет. Должен быть и идеал, возвышенный, достойный того, чтобы ради него пожертвовать и жизнью… Зарудный, вероятно, знает свою цель. В глуши, за тысячи верст от столицы, он сумел прекрасно образоваться. О петербургских журналах, о Белинском он говорит так, словно только вчера явился из столицы, еще разгоряченный литературными баталиями. Дмитрий жил в Петербурге и как-то прошел мимо важного, самого важного…

Свеча догорела, вспыхнув и ярко осветив напоследок комнату. Из портовых мастерских доносились частые удары, точно кто-то бил палочкой, обернутой в суконку, по хрустальной чаше, затем суконка падала, и хрусталь начинал петь чисто и звонко. Необыкновенная ясность разлита вокруг. Может быть, поэтому и сердитый, хриплый голос караульного у казенных магазинов, и окрик часового у порохового погреба, и звук шагов по дороге, и настороженный шепот листвы — все звуки, наполняющие петропавловскую ложбину, так отчетливо долетали до Дмитрия. На вершине Николки пел дозорный камчадал; пел давно, в одной тональности, не повышая голоса, будто рассказывал друзьям длинную историю, которой хватит до самого утра.

— Славный край! — прошептал Дмитрий. Ему теперь не хотелось слышать скептических замечаний брата.

— Прекрасный! — вторил ему Пастухов. Он давно искал случая выразить волновавшие его чувства, но робел в присутствии Александра. — Иногда мне кажется, что я нашел ту землю, к которой давно и безотчетно стремился, еще сам не зная того, что надобно мне. Простые люди, труд, заботы, лишения. Честные, открытые люди…

— И Настенька?..

— …и Настенька! — признался Пастухов, забыв об Александре. — И возможность отплатить этим людям за радушие, за любовь. Возможность испытать свой жребий здесь, в невыразимой дали от Кронштадта. Это ли не счастье, Дмитрий Петрович?

Дмитрий молча стиснул плечо мичмана.

— Не может эскадра сняться с якоря и уйти в море? Ночью?

— А вы боитесь этого, Константин?

— Хочется сделать так много!

— Успеем, — уверенно сказал Дмитрий.

— Хочется еще раз увидеть людей такими, как в день сражения.

Дмитрий следил за женщиной, шедшей по дороге, мимо офицерского флигеля. Сначала возникло неясное пятно, затем показалась стройная фигура девушки.

"Маша!"

Дмитрий многозначительно сообщил брату:

— Саша, Марья Николаевна идет.

— К нам?

Койка заскрипела, газета, шелестя, упала на пол.

— Не знаю. Я позову ее.

— Не нужно, — попросил Александр и настойчиво повторил: — Слышишь, Дмитрий, не зови!

Маша поровнялась с флигелем, и Дмитрий вспомнил ее появление на батарее, вопрос девушки об Александре, на который он тогда не обратил внимания. Дмитрий обидел ее, но, в сущности, он хотел ей добра и благополучия, именно поэтому он и отослал Машеньку.

— Она нравится тебе, Саша?

— Глупости! — поспешно ответил Александр. — Не зови ее, это неприлично.

Безразличные, резонерские слова брата подзадоривали Дмитрия.

— Ма-арья Николаевна! — окликнул он и, спрыгнув на плотно утрамбованную вокруг флигеля землю, пошел к Маше.

Маша остановилась на дороге.

— Я поступил дурно, не сердитесь на меня, — сказал он ей. — Я не хотел причинить вам боль.

Маша сердилась. Это было заметно по упрямому наклону головы, по тому, как она принужденно, нехотя протянула Дмитрию руку. Но он завладел рукой и крепко стиснул ее, ожидая ответного пожатия.

— Поймите, Машенька, и меня. Я растерялся. Ведь не каждый день приходится меняться выстрелами с целой неприятельской эскадрой.

Маша попыталась отнять руку.

— Не отпущу, — упорствовал Дмитрий. — Клянусь, не отпущу до самого полного прощения!

— Я прочитала вашу записку, — проговорила Маша таким тоном, словно навсегда отказывала Дмитрию в прощении.

— Записка — ничего! Пустяки! — сказал Дмитрий примирительно. Послушайте, как бьется мое сердце. — Он бесцеремонно потянул ее руку к груди. — Прощение или смерть?

— Зачем вы прогнали меня?