Читаем Русский Берлин полностью

Потом они не раз встречались, много беседовали, продолжали обмениваться письмами, Цветаева приезжала к Белому в Цоссен под Берлином, где он тогда жил. Здесь даже помыться негде, жаловался Белый. На время берлинской дружбы им выпало около полутора месяцев. У Белого тогда были большие личные неприятности, и он нуждался в поддержке такого искреннего и понимающего человека, как Цветаева. Она, в свою очередь, находила в нем ту высшую духовность, которую столь страстно, безоглядно искала. Он был как «…душа, которая тревожит и отнимает покой и поднимает человека от себя… Эти слова Аля (Ариадна) отнесла к матери. Но они равно подходят и к Белому. Свое эссе памяти Андрея Белого Цветаева назвала «Пленный Дух».

Андрей Белый познакомил Марину Ивановну с Марком Слонимом, сотрудником пражского журнала «Воля России», ставшим впоследствии одним из самых близких друзей Цветаевой.

Обстоятельный Гуль

Знакомого со всеми Эренбурга поэтесса попросила организовать ей встречу с Романом Булем. Тот пришел:

Разговор начался — с Москвы, с ее приезда. Свое первое впечатление от облика Цветаевой я ярко запомнил. Цветаева — хорошего (для женщины) роста, худое, темное лицо, нос с горбинкой, прямые волосы, подстриженная челка. Глаза ничем не примечательные. Взгляд быстрый и умный. Руки без всякой женской нежности, рука была скорее мужская, видно сразу — не белоручка… Платье на ней было какое-то очень дешевое, без всякой «элегантности» Как женщина Цветаева не была привлекательна. В [ней] было что-то мужественное. Ходила широким шагом, на ногах — полумужские ботинки (особенно она любила какие-то «бергшуэ»).

Помню, в середине разговора Марина Ивановна неожиданно спросила:

— Вы любите ходить?

— Люблю, много хожу.

— Я тоже. Пойдемте по городу?

И мы вышли из пансиона. Пошли, помню, по Кайзераллее, шли долго, разговаривая… Я предложил зайти в кафе. Зашли. Кафе было странное — большое, белое, с гремящим негритянским джаз-бандом. Негры в Берлине были редкостью. Откуда они сюда залетели?

В кафе мы просидели, проговорили долго. Марина Ивановна прочла мне свои последние стихи… она была внимательный и наблюдательный собеседник… отношения у нас сложились сразу дружеские. Говорить с ней было интересно обо всем: о жизни, о литературе, о пустяках. В ней чувствовался и настоящий, и большой, и талантливый, и глубоко чувствующий человек. Да и говорила она как-то интересно-странно, словно какой-то стихотворной прозой, что ли, каким-то «белым стихом».[27]

После отъезда Цветаевой из Берлина она какое-то время переписывалась с Гулем. Потом их отношения постепенно увяли, но Гуль старательно пересылал ей письма Пастернака, с которым Цветаева «вживую» так и не познакомилась, хотя очень ждала его в Берлине. Не успел. Она уехала в Прагу. Но с полученной по почте книгой Пастернака «Сестра моя жизнь» с дарственной надписью. Уже из Чехии Цветаева писала ему: