Средний класс — порождение панатлантической цивилизации, объединяющей Европу, США, Канаду, Австралию и ЮАР. И это не только уровень потребления, основывающегося на сходном понимании того, что разумно, а что неразумно. Когда, например, старые машина или телевизор не выбрасываются лишь оттого, что появились новые модели; а новые модели не приобретаются, чтобы потрясти соседа. Это определенный стиль жизни, уклад, основанный на приоритете закона, приоритете личности и приоритете свободы. Это и есть скелет среднего класса, а все прочее — это материальное мясо, наросшее во время индустриальной и постиндустриальной эпох.

Но вы попробуйте обнаружить этот миддл-класс в другом цивилизационном устройстве! Где средний класс в Индии? Где в Пакистане? Где в Африке, Китае, Таиланде, Полинезии, где там та самая «массовая консервативная сила, социальный балласт общества, не дающая ему перевернуться»? Там другие силы ответственны за непереворачиваемость: какая-нибудь пакистанская тайная полиция, какой-нибудь китайский КГБ, и классовая структура в той же Индии ну совершенно, абсолютно другая.

Россия внешне ужасно похожа на Европу, чем постоянно Европу, а вслед за ней и Америку, смущает, заставляя требовать того, чего они требуют от себя. Россия порой даже сама обманывается, принимая себя за Европу.

Но внутри Россия куда ближе к Азии, где правят монарх, жус, клан, визирь, а народы взирают и радуются светозарности правителей. Поэтому наше социальное устройство куда ближе к азиатскому, закрытому, понятному (и то не всегда) лишь своим. В России, как и в Азии, есть ужасно богатые, есть невероятно бедные, но есть и какие-то вообще неожиданные, типа индийских неприкасаемых, которые судя по их виллам и машинам — богатые, а судя по зарплатам в госструктурах — недотягивают и до средних.

Пора изучать в себе то, что есть, а не то, что — по аналогии с Европой — нам хотелось бы иметь.

Поиск миддл-класса хорош там, где все прозрачно и ясно, у нас же определять миддл-класс — пустая трата времени. Хотя бы потому, что за поисками мифических миддлов мы не изучаем реально существующие классы, имеющие специфическое отношение и к производству, и к потреблению. А ведь безумно интересно хотелось бы знать, кто такие, с точки зрения стиля жизни, сегодняшние siloviki? Или хотя бы гаишники? Или эти, плодящиеся как кролики, госслужащие? Какую долю посетителей «Меги» или «Пятерочки» составляют? Мечтают о посудомойке или об отдыхе на островах?

Вот где разгулье социологу!

Мы — русские. Это многое объясняет. И отсутствие миддл-класса, и подписание писем деятелями культуры по извечной схеме «княжи, скока хошь, царь-батюшка, и всыпь нам, ежли что, дуракам неразумным!».

Хотя это, кажется, совершенно другая тема. Как и тема о том, куда деваться тем, кто в такой России такими русскими быть не хотят.

Конец революции, расцвет ресторации

Петербург в силу финансовой, политической и прочей советской периферийности остался одним из немногих городов, сохранившим прелесть дореволюционного архитектурного уклада. Причем если недавно прелестью считались лишь творения Растрелли-Росси-Деламота, особняки и дворцы, то в последнее время модна стала промышленная, тяжелая, заклепочная красота пролетарского города, всех этих фабрик, заводов, складов, брандмауэров, архитектурно предварявших, а затем и оформлявших революцию.

Пока политики в новейшей России отчаянно спорили о путях развития страны, российские девелоперы начали заниматься переделкой старых промышленных зданий под современные нужды с одновременным осознанием, что сносить эти здания — преступление. Конверсия в Петербурге началась даже раньше, чем в Москве, здесь сохранилось больше того, что можно конверсировать: кирпичи Выборгской и Петроградской стороны, Лиговки, Обводного канала.