Нуреев считал костюм неотъемлемой частью спектакля. С помощью костюма он умел выправить недостатки фигуры, сгладить погрешности техники. Он шил костюмы для сцены из самых дорогих тканей и заказывал их у самых известных сценографов и дизайнеров – Сесиль Битон, Эцио Фриджерио, Николаса Георгиадиса, Франка Скуарчиапино. Кроме того, он всегда сам подключался к работе и вносил свои правки, точно зная, что ему от конкретного костюма нужно. Он строго следил за их покроем и даже за плотностью эластика, из которого было сшито балетное трико: особая вязка должна была поддерживать мышцы.

И, конечно, Нуреев уделял много внимания тому, как его костюмы изукрашены. Он любил восточную роскошь – изобилие стразов и блесток. А вот гамму выбирал очень сдержанную: сочетание коричневато-охристых и зеленовато-синих тонов.

Если костюм ему подходил, то он носил его до последнего, буквально до дыр, заставляя костюмеров чинить и зашивать порвавшиеся трико и болеро. Эти костюмы – роскошные, вышитые стразами и бисером, – он планировал завещать музею своего имени.

Скандалы

Вне сцены Нуреев, по мнению большинства тех, кто его знал, был просто невыносим. Он не давал себе труда быть тактичным или соблюдать хотя бы элементарные правила общения. Нуреев начал свою карьеру на Западе со скандала из-за своего неожиданного отказа возвращаться в Москву и продолжил ее эпатажем – и на сцене, и вне ее. Он грубил своим партнерам, хамил администрации театров, отвратительно вел себя с журналистами. Те в ответ со вкусом расписывали подробности его жизни, смакуя его срывы и публичные ссоры.

Его поведение вызывало недоумение даже у близких друзей. Ролан Пети говорил: «Я не понимал, как этот “бог”, при свете дня гениально танцующий на сцене, с наступлением темноты превращается в демонического персонажа. Как все это в нем сочетается?»[85]

Выдающегося балетного критика Анну Киссельгофф, порой отзывавшуюся о нем критически, он ненавидел и мог публично отпустить грубое замечание насчет ее национальности: Киссельгофф была еврейкой. Из-за этого его стали считать антисемитом, хотя у него была масса друзей-евреев! А однажды, когда Нуреев узнал, что Киссельгофф находится в зале, то он набрал в ведро нечистот, желая вылить это содержимое ей на голову – глупая и детская выходка. Другому балетному критику он запустил креветочным паштетом в лицо.

Самомнение у Нуреева зашкаливало! Он мог запросто не приехать даже на аудиенцию к королю, предпочитая в это время осматривать антикварные лавки. Так произошло с Хуаном-Карлосом I. Король Испании прождал его напрасно.

Когда великолепная голливудская актриса, личность творческая и яркая, кинозвезда Барбара Стрейзанд зашла к нему в гримерку, чтобы засвидетельствовать свое восхищение, на ее замечание о том, что она проделала долгий путь, Нуреев заявил:

– А я никогда и не просил вас приезжать!

Между тем он до конца жизни испытывал затруднения на приемах: не умел правильно пользоваться многочисленными ложками и вилками, не знал правил этикета, и очень сильно этого стеснялся.

Рассказывают, что на одном приеме в Сполето, где был предусмотрен фуршет, Нуреев, возмущенный тем, что вынужден сам накладывать себе на тарелку еду, швырнул все то ли на пол, то ли об стену и со скандалом удалился. Другие писали, что то была не тарелка, а бокал, то ли с вином, то ли с виски… Еще одни «очевидцы» рассказывали, что Нуреев случайно уронил бокал, что его толкнули под руку. Но последним верили мало, ведь эпатажная выходка была вполне в его стиле.

Однажды на приеме в присутствии королевской семьи в Лондоне он танцевал соло, ему жали туфли – он спокойно сбросил их и продолжил танцевать босиком. Этого бы не мог себе позволить ни один танцовщик. Рудольф мог быть очень груб с дирижерами, партнерами, продюсерами, сам поддерживая и подчеркивая слухи, распространяемые о его ужасном характере. Он мог отвратительно ругаться матом, унижая окружающих. Однажды он дал пощечину администратору труппы (женщине), потому что ему пришлось не по вкусу какое-то ее замечание.

Любил кусаться! Да, Арнольда Шварценеггера, хореографа Твайлу Тарп, драматурга и композитора Ноэла Кауарда он кусал за руку достаточно сильно, чтобы следы зубов сохранялись до конца дня. К счастью, не до крови. Этим он выражал дружеское расположение.

Если Нуреев кого не любил, то распускал руки и дрался, не обращая внимания ни на возраст, ни на пол оппонента. Все солидарны: когда Нуреев злился, он полностью терял над собой контроль и принимался колотить коллег по искусству. И порой им приходилось после этого обращаться в больницу.

Он мог выплескивать свое раздражение даже прямо на сцене в присутствии публики. Во время нью-йоркского сезона Королевского балета в мае 1970 года, когда Нуреев выступал в паре с Мерль Парк в «Щелкунчике», оркестр взял слишком быстрый темп. Балерина подчинилась, а вот Нуреев такого не ожидал, и партнеры едва не столкнулись. Рудольф заявил, словно они находились не на сцене, а на репетиции:

– Стоп, девочка. Давай-ка начнем сначала.

Мерль воспротивилась:

– Нужно продолжать!