Геннадий действительно слишком много выпил в тот вечер. Иначе наверняка проснулся бы, едва она вошла в комнату: сон у Черепанова был очень чуткий, хотя он и не утратил обретенного в курсантские годы умения засыпать в любых условиях: в очереди, на партсобрании, в самолете… Разумеется, если самолет пилотировал не он. При этом никакой посторонний шум Черепанову не мешал. Но от конкретного звука он просыпался мгновенно. Словно в спящем сознании бодрствовал некто фильтрующий внешние раздражители и при необходимости мгновенно нажимающий на кнопку тревоги. Но в эту ночь «некто» тоже отрубился, и подполковник проснулся, только когда что-то теплое и мягкое прижалось к его груди.

Но, проснувшись, он узнал ее мгновенно. По тонкому аромату роз и меда. Марция!

– Надеюсь, это не отец тебя прислал, – проговорил он строго. Впрочем, руки подполковника, будто по собственной воле, уже заскользили по шелковистой коже.

Марция возмущенно фыркнула – прямо Геннадию в ухо.

– Я – свободная девушка!

– А не слишком ли вольно ты себя ведешь – для девушки? – осведомился Черепанов.

Быстрые пальчики Марции были действительно проворными.

– Ты предпочитаешь девственниц, могучий рикс? Ты боишься, что другие мужчины сильнее твоего приапа?

– Разве я не сказал, что предпочитаю тебя? – Черепанов провел пальцем между ее лопаток – к пояснице, выгнувшейся навстречу его прикосновению.

В следующий миг она поймала его руку и потянула вниз.

– Ты можешь легко убедиться, что я – не девственница, – шепнула Марция. – Прямо сейчас, дикий варвар! Ну же!

И тут же оказалась перевернутой на живот и притиснутой к кровати пятипудовым прессом профессионального борца. Марция только и успела, что пискнуть.

– Ну нет, детка, – зарываясь лицом в пушистую копну ее волос, шепнул в нежное ушко Черепанов. – Командую я. Всегда. А если кто-то против – то ее не спрашивают. А если кому-то не нравится, то придется потерпеть. Что?

– Грубый грязный варвар! – Гибкое гладкое живое тело билось и выгибалось, упираясь локтями и коленками, но когда Черепанов ослабил хватку, Марция даже не попыталась выскользнуть из-под него, а только изогнулась еще сильнее, подталкивая его чресла мягкими холмиками ягодиц.

Должно быть, виновато было вино. Потому что обычно Геннадий умел контролировать и себя, и женщин, с которыми оказывался в постели. И никогда не брал их раньше, чем следовало.

Но сейчас с ним произошло то, чего не случалось с курсантских времен, когда желание овладеть женщиной, причем сразу, немедленно, безо всяких прелюдий и взаимных игр, – было единственным и всеподавляющим.

Должно быть, что-то совпало. Вино, запах юного тела, упругие толчки… Но в какой-то миг в подполковнике проснулся мальчишка-курсант, который, не церемонясь, сунул ладони под извивающиеся бедра, ухватил их там, где гладкую кожу натягивают круглые «интимные» косточки, – и бедная кровать!

Если кровать и уцелела, то лишь потому, что в конце концов они свалились на пол. Зато полгостиницы перебудили – это точно! Наплевать!

Давно уже в жизни подполковника (отнюдь не монашеской) не было такого. Чтобы каждая клеточка кричала: «Ну, давай!» Чтобы все, ну просто совсем все, чем отличаются мужчина и женщина, – так идеально совпадало. Внутри, снаружи… Везде. Чтобы у матерого мужика, железно контролирующего все и вся, сорвалось и понеслось. По кочкам, по ухабам, в пропасть, в пустоту… И дикое ликование. Как когда ревущая «сушка», вскинувшаяся вверх в «кобре», замирала на «кончике хвоста».

И чертовы ракеты, тянущиеся головками наведения к раскаленным сердцам сопел, почти уже доставшие… теряли след и уходили в никуда, в прозрачную зияющую пустоту. И «сушка» с яростным ликующим ревом опрокидывалась на тугой воздух стальным белым брюхом… И обтекаемая стремительная смерть (и жизнь – для кого-то!), разбрызгивая лохмотья пламени, вырывалась из-под живота – и все! И все, мать их! Только дырявый тонкий пузырь парашюта, медленно сползающий вниз где-то позади.

Эта проклятая девчонка, даже еще не женщина, зародыш, маленькая римская соплюшка с кожей, пахнущей розами и медом, чувствовала его, владела им… Нет, он владел ею, как той бешеной железной любимой тварью, оставшейся там…

На самом деле, конечно, все было не так. Но чувства были – те.

И Геннадий был теперь должен этой юной римлянке. Ибо это она, проворная девочка с пушистыми волосами и шелковой кожей, подарила ему этот мир. Когда Черепанов понял, что может жить здесь. Без неба. Но – по-настоящему. Может принять этот мир и овладеть им, как владел тем небом.

Глава седьмая,

совсем маленькая