Читаем Розы мая полностью

Чтобы отвлечься, я начала изучать другие убийства, потому что не могла отделаться от чувства, будто Эми погибла из-за моего неведения. Мама, заглядывая мне через плечо, делала вид, что ее это не касается, но именно она заметила, что цветы, лежавшие вокруг убитых девушек, совпадают с теми, которые были в букетах, появлявшихся на нашем крыльце в Сан-Диего.

Желтые и белые жонкилии для Дарлы Джин Кармайкл, убитой еще до моего рождения.

Пурпурные каллы для Сорайды Бурре, найденной в семейной методистской церкви в пасхальное воскресенье.

Гипсофилы, «Дыхание ребенка», для Ли Кларк, дочери проповедника в Юджине, штат Орегон.

Венок из жимолости для Саши Вулфсон, двоюродная сестра которой рассказала, что Саша срывала цветы, чтобы попробовать их сладость на язык.

Яркие брызги фрезии для Мэнди Перкинс, строившей сказочные деревушки в садах лечебницы около Джексонвилла, штат Флорида.

Белые гвоздики с красными прожилками и краями, словно их окунули в кровь, для Либби Лафран. Ей едва исполнилось четырнадцать, когда ее изнасиловали и убили неподалеку от Феникса.

Однако ни в Ди-Си, ни в Атланте, после нашего переезда в ноябре, никаких цветов не было. Не появлялись они в Омахе и Бирмингеме – кроме тех, которые присылал идиот-коллега в Небраске. Никаких загадочных букетов, о которых стоило бы рассказать моим агентам.

Если б мы не уехали из Сан-Диего, к нашей двери положили бы колумбины для семнадцатилетней Эмили Адамс из Сент-Пола, штат Миннесота, не имевшей ничего общего с более поздней жертвой, Меган Адамс. Судя по тому, что мы читали в статьях и на посвященных ее памяти страницах в социальных сетях, она была музыкантом и пела как ангел, особенно фолк-песни, а еще прекрасно играла на любом попадавшем ей в руки инструменте.

За несколько дней до смерти Эмили организовала митинг в ответ на стрельбу в школе в Коннектикуте; в память о десятках жертв она прикрепила к гитаре пару голубых колумбин.

Зарезав Эмили, убийца, чтобы скрыть зияющую рану, прикрыл ее горло лентой из цветов. Эта деталь упоминалась в паре статей о трагедии, но на веб-сайтах, посвященных настоящим убийствам, помещались и фотографии с места преступления.

Это примечательно, учитывая, что ФБР подключилось к расследованию только с десятой жертвы, которой стала Кирстен Ноулз.

Даже после проведенных нами с мамой изысканий в нашем распоряжении имеется менее половины той информации, которой владеет Бюро, но, на мой взгляд, к разгадке мы так же близки, как и они. Среди всех собранных фактов нет ничего такого, что вело бы в определенном направлении. И даже если я когда-нибудь узнаю имя и личность того, кто убил Чави и других, принесет ли это знание покой? Если дело дойдет до суда и его признают виновным, восторжествует ли справедливость?

Смотрю на сложенные страницы письма Инары, потом беру ручку и лист бумаги.

Моя мама пожалела как-то, что люди умирают только однажды; что она хотела бы вернуться в наш кошмар и убивать его снова, снова и снова – по разу за каждого убитого им и еще раз за нас.

Не знаю, больше или меньше в этом справедливости, чем в тюремном заключении или официальной казни.

Раньше я думала, что это будет что-то значить. Я мечтала о том, что буду сидеть в зале суда, когда старшина жюри присяжных зачитает вердикт «виновна», и неизвестный со смазанным лицом за столом защиты заплачет. Заплачет навзрыд, роняя слезы и сопли, так что все замрут от отвращения. Он сломается, а мы с мамой будем смеяться, хохотать до головокружения, а потом обнимемся.

Мы будем счастливы.

Нам больше не будет больно.

И в какой-то момент до меня дошло, что Чави это не вернет. И ничто не вернет.

Внезапно сама мысль о любом решении, оставляющем подонка в живых, плачущим или нет, стала невыносима.

У меня нет ответов.

Я не обладаю мудростью.

Есть только здоровое чувство злобы и решимость научиться когда-нибудь делать то, что называется жизнью. Может быть, в этом и есть какая-то справедливость.