Читаем Роза полностью

Когда Светлана впервые попала в больницу, бабка где-то достала барсучьего и медвежьего жира, наказав ей принимать их по ложке утром и вечером. В морозилке впервые появилось красное мясо, которое покупали не ради праздника, но для того, чтобы его ела Светлана. Бабка и до того была озабочена едой, а теперь стала ею одержима. Во время застолий они обсуждали болезнь. Чаще всего разговор заходил о том, что тот, кто болен туберкулезом, обязан съесть собачьего мяса. Якобы собачье мясо содержит в себе элементы, которые могут противостоять истощению организма и в конце концов победить болезнь. Слушая их разговоры, я думала о собаках. Неужели в их мясе было что-то особенное, что-то такое, что могло излечить человека от смертельно опасной болезни, той, с которой не может справиться сложная схема медицинских препаратов? Я вспоминала, как в детстве меня просили пописать на тряпку, чтобы приложить ее к ушибленной ноге отца. Считалось, что моча чистого, неполовозрелого ребенка обладает исцеляющими свойствами. Мне было понятно, почему к коленке нужно приложить подорожник, почему необходимо во время насморка закапать нос соком алоэ, – растения казались мне тем, что изначально содержит в своем составе лекарственные элементы. Но мне было непонятно, почему животные, такие как человек или собака, должны выделять или носить в себе что-то целебное. Когда меня просили пописать на тряпочку, я испытывала смутный стыд, теперь я бы назвала его эротическим стыдом.

Я думала о той собаке, которую нужно съесть, чтобы исцелиться от туберкулеза. Какая она? Говорили, что собака должна быть породой близкой к лайке или овчарке. Убить собаку необходимо было в конце лета, когда она будет готовиться к холодной зиме. По-видимому, эта собака должна быть дворовой или уличной. Вера в свойства собачатины сформировалась в девятнадцатом веке и поддерживалась на протяжении всего века двадцатого. Причина этого предрассудка была в том, что собачье мясо было единственным источником белка и жира в ссыльных краях. А туберкулез, как страшный змей, требовал кормить себя плотной пищей, иначе больные рисковали потерять жизнь. На протяжении двадцатого века фармакологи разработали несколько сложных схем лечения туберкулеза, но доказательная медицина не пользовалась большим доверием у женщин моей семьи, ее скорее воспринимали как приложение к традиционным методам лечения. Моя бабка, когда у нее был обнаружен рак груди, первым делом принялась заговаривать опухоль.

Когда за столом начинали говорить о собаке, меня слегка мутило. Казалось, это состояние легкой тошноты вызывал не сам факт убийства, ведь мы ели курицу, а по праздникам мать делала холодец. Меня пугало убийство существа, которое невозможно было есть из-за близости и доверия. Я знала, что Светлана всегда мечтала о собаке, но ей не давали завести ее, сначала из строгости, а потом, уже в подростковом возрасте, из-за сильнейшей аллергии. Она ходила к подруге, в доме которой была кошка, и с опухшими губами и слезящимися глазами гладила ее весь вечер. Она была готова терпеть колющее ощущение в глазах и першение в горле, чтобы хоть немного побыть рядом с Мусей. Когда заводили разговор о собаке, Светлана выпрямляла спину и замирала, казалось, она испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, ее нежность к животным не могла ей позволить даже представить убийство собаки, с другой, постоянные разговоры об исцелении заставляли ее надеяться на чудо.

Я смотрела в ее большие глаза, они тревожно сияли. Ее голос становился холодным, высоким, она говорила прерывисто. В мысли об убийстве собаки хранился еще один суеверный смысл. Убивать собаку обязан был тот, кто собирался ее съесть. Чтобы победить недуг, нужно преодолеть в себе страх, брезгливость и нежность. Нужно отдать болезни что-то дорогое, так в лесу оставляли девушек на корм животным, чтобы получить спасение от мора или непогоды. Убийство собаки подразумевало экономику жертвоприношения.

Я помню день, когда мать сказала, что у Светланы туберкулез, мне было десять. Она умерла, когда мне было двадцать четыре. Ее болезнь постепенно становилась частью нашей жизни, ежегодные походы в больницу, разговоры за столом и поездки на обследования встраивались в нашу рутину. Казалось, что ее болезнь – это то, что было с нами всегда и будет продолжаться до того момента, когда мир превратится в прах. Ее болезнь была тем, что я воспринимала как константу своей жизни. Все понимали, что лечение идет медленно, казалось, что оно не имеет никакого смысла. Светлана из молодой становилась зрелой женщиной, мать говорила, что туберкулез превратил Светку в ходячую смерть. Однако казалось, что ее смерть не наступит. Возможно, дело было в том, что в смерть как таковую никто не верил и это неверие в некотором смысле останавливало время. Мир был вечен, и в нем все было постоянным – особенно Светлана с ее пьяными выходками и хриплым покашливанием за просмотром вечерних телепередач.