Светлана танцует в своей комнате. На ее ногах розовые синтетические тапочки на полиуретановой подошве, поверх капроновых колготок она надела махровые носки, чтобы колготки не износились раньше времени. Но я замечаю тонкую стрелку от пятки к щиколотке, которую она успела остановить капелькой темного лака для ногтей. Она еще долго будет носить их с высокими сапогами, пока зацепки не появятся на видных местах.

Она медленно переступает с ноги на ногу, и я вижу, как двигаются мышцы на ее икрах. Капроновые колготки туго обтянули ноги и мерцают. Черная акриловая мини-юбка хорошо сидит на ней. А розовая кофта на молнии поднимается, когда Светлана приподнимает руки, и я вижу, как над юбкой выглядывает торс колготок, натянутый на темный живот. Сквозь плотный капрон видно аккуратный глубокий пупок. Глаза ее закрыты, и густо накрашенные ресницы лежат на щеках. Светлана подпевает, и ее губы в темной помаде складываются в капризную трубочку. Она блаженно улыбается и раскачивается в такт музыке. В ее ушах золотые серьги в форме нарядного веера, их ей подарила моя мать. В желтом свете люстры комната бурая, как нутро хищного животного. И Светлана закрыла глаза, чтобы не видеть ничего, что ее окружает. Музыка играет из пластмассового кассетного проигрывателя, я слышу ее.

* * *

Светлана сидит на бабкином кресле, на ее коленях дочь. Светлана выворачивает синие колготки и натягивает их на нее. Потом приподнимает ребенка за подмышки и кладет в кроватку. Девочка молчит и смотрит на мать. Светлана садится на корточки у кроватки, я вижу, как ее голова склонилась набок, и она усталым, тихим голосом поет: «А ты опять сегодня не пришла, а я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола и ты войдешь в распахнутые двери». Девочка смотрит на нее и улыбается, Светлана гладит по маленькому животу своей темной рукой и, не зная продолжения куплета, тихо напевает мотив песни. Медленно девочка засыпает, и Светлана, еще немного посидев, с тяжелым выдохом встает и переминается с ноги на ногу – тело затекло. Ее голубоватые ноги совсем худые, как у подростка, а на ступнях у нее фиолетовые связанные бабкой следочки.

Светлана тихо идет к своей софе, включает телевизор и, сделав потише, всю ночь лежит, освещенная холодом экрана. На экране двигаются люди, они говорят, любят, ненавидят и поют песни. А Светлана лежит, и где-то здесь спит ее ребенок: маленькая девочка, названная в честь ее матери. Светлана не зовет ее по имени, потому что не любит имени своей матери и потому что назвала дочь так не по своей воле. Имя какое-то деревенское, говорила она, а я хотела красивое имя. Поэтому она зовет девочку дочей.

Под утро, когда все каналы спят и транслируют только белый шум, Светлана разочарованно щелкает кнопкой пульта, но ни один из каналов не отзывается. Поэтому она нажимает на красную кнопку и укрывается алым ватным одеялом, заправленным в белый изношенный пододеяльник. Подбивает высокую перьевую подушку и закрывает глаза. Завтра будет новый день, новый темный день. Она хочет спать как можно дольше, чтобы новый день быстрее кончился и она оказалась одна в этой комнате.

* * *

Мы ходили в тубдиспансер, он стоял на высокой горе. Оттуда, если смотреть поверх города, можно было увидеть трубы завода, где работала мать, и темную кайму тайги. Мать сказала, что у Светланы обнаружили туберкулез и теперь бабка будет следить за девочкой. А нам нужно будет носить для Светланы еду, чистые трусы и носки.

Мы приносили ей суп в полулитровой банке и нарезанный белый хлеб в целлофановом пакете. Когда мать мыла банки и наливала чуть теплый суп, я смотрела, как капли водопроводной воды смешиваются с бульоном, и во мне начинала роиться брезгливость. Я представляла себе, как Светлана откроет банку и подогреет суп в больничной микроволновке, а потом будет есть его алюминиевой ложкой. Ложка будет глухо постукивать, а потом она закроет мутную от жира банку с налипшими на стенки кусочками лапши и поставит на обшарпанный подоконник, чтобы отдать ее нам обратно. Вечером мы принесем банки домой, я откручу крышку, из банки вырвется кисловатый и прелый запах куриного супа.