Читаем Ропот полностью

Жлоб вылетел из котлована и, проскочив на инерционной тяге ужаса ещё несколько метров, рухнул сбитым самолётом в кустики черники. Страх, не заметивший снижения тела Жлоба, проскочил дальше и умчался дальше вглубь леса, а рецепторам Коричневого Пса теперь предстояло осознать во всей полноте всё жутко-возбуждённое состояние организма — сердце бьющее кулаком изнутри по рёбрам, искажение страха сквозь шкуру, пылающий напалмом разум, многочисленные ссадины и разбитый нос выли высокочастотными цифровыми голосами. Отчаянно метались крысами мысли.

Жлоб конечно чувствовал особое настроении на свалке и даже населял её духами, но воспринимал их как образ, некую выдумку и никогда всерьез не рассматривал возможность их фактического существования. Он всё лежал и лежал, пытаясь загнать хоть одну мысль в угол, не видя, как Плевок в отчаянии носится вокруг него, и не слыша его отчаянных стенаний.

— «Как так можеть быть? Это… это что, блять… что… что… это… ХАЛЮЦЫНАЦЫЯ! ДА, ДА, ДА! Голод — не тетька, довели старика, почтенного пса, спесиалиста до такой кондысия, когда, значисся, голоса мистическая мерещасся! Злодеи! Хренус! Катаюсся на фрамвужинах, живут в замках, суки! Разрушители, колдуны, подонки — как их назвать ещё после такова?!»-

Жидкости приемлемых объяснений заполнили все трещины сомнений, и Жлоб мог в той или иной степени вернуться из хаотических пучин сознания в окружающий его мир. Разумеется, сразу перед его взглядом выросла преувеличенно (по мнению Жлоба) взволнованная морда Плевка.

— «Что, Жлоб, что, Жлоб? Ты как? Что такое?»— вопросы сыпались, как зерно из прорезанного мешка.

— «Я… это… Щеня, … это… блять… Так сказать, змею увидел»— каждое произнесённое слово давалось Жлобу с огромным трудом.

— «А, во дела! Жлоб, Жлоб, фигово, нам же возвращаться, Жлоб, а она где там? Я там это… не нашел, но…»— Жлоб уже перестал слушать возбуждённую речь Щенка, ведь его опять поразило копье страха — надо было вернуться на помойку, потому что без пакета идти на дело бессмысленно, а без дела не будет и сытости, а без сытости — смерть.

Жлоб устало прикрыл глаза, ему хотелось плакать.

— «Жлоб, Жлоб»— Плевок затормошил Коричневого Пса лапами.

— «Щеня, Щеня, пойдем сейсяс, пойдем»— проговорил Жлоб, морщась от жуткого дискомфорта — «Сейсяс, только пять минутосек, сейсяс»-

— «Жлоб, не надо никуда идти»— неожиданно спокойно и отчасти торжественно раздался голос Плевка.

— «Щеня, эти псы нас с говном съедять, золотой мой, если мы, так сказать, без сумоськи придём»-

— «Смотри, Жлоб, смотри»-

Жлоб нехотя открыл глаза.

— «Куда смотреть?»-

Плевок, с видом крайней удовлетворённости кивнул в нужном направлении. На той самой сосне-хранительнице, а точнее на сухом, достаточно длинном, обломке сучка, находившегося где-то в полутора метрах от земли, висела новая, хозяйственная сумка синего цвета на молнии. Она была сделана из прочного на вид тканого материала, а ручки, выполненные из кожзаменителя, были приделаны с помощью мощных заклёпок.

Жлоб машинально подтёр лапой стекавшую из носа кровь и сказал всего два слова:

— «Щеня. Пойдем»-

Жлоб шел как будто по минному полю, не сводя при этом взгляда с сумки. Каждый шаг был приближением к смерти, падением в пропасть для Коричневого Пса. Как только они подошли почти вплотную к сухому дереву, откуда-то с востока задул необычно сильный порыв ветра, и сумка, легко соскочив с сучка, аккуратно упала прямо перед псами. Плевок тут же сунулся к ней.

— «БЛЯДЬ, НЕ ТРОГАЙ! ЕБЛАН ТЫ ШОЛИ?»— взревел Жлоб.

Плевок испуганно отскочил в сторону, поджав хвост.

Аккуратнейшим образом Жлоб приблизил нос к сумке и глубоко втянул воздух. От сумки не пахло решительно ничем необычным, кроме запахов материалов, из которых она была сделана. Жлоб осторожно потрогал её лапой — сумка была совершенно пуста. Аналогичный результат был получен, когда Жлоб заглянул внутрь сумки.

— «Ебанусся»— отстраненно проговорил Жлоб и взялся зубами за лямки сумки.

ШИШКАРЬ

Ночью Шишкарь спал плохо — его мучили быстрорастворимые, сбивчивые сны. Они странно вращались, абсурдно завершались внезапными пробуждениями и не менее абсурдно начинались снова со случайных мест. Ничего конкретного Шишкарь не видел, но начало каждого нового цикла сна было мутным и отчасти тошнотворным состоянием, близким к пищевому отравлению. Все эти сновидения объединяло одно — присутствие Фигуры в самом его зловещем и враждебном воплощении. То он был главным персонажем разыгрывавшегося действа, то лишь эпизодическим, едва различимым бликом. Но неизменно создавалось впечатление, что именно он искажает сны Шишаря, делает их такими невыносимыми.