Читаем Рондо полностью

– На сегодняшний день хреновы мои дела, Митька. Перспектив никаких. Весь мой капитал – это благонадёжность. Делаю, что могу. С начальством подобострастен, исполнителен, как робот, стараюсь быть абсолютно безупречным. Но заинтересовать собой кого-нибудь нет никакой возможности. Работа примитивная, блеснуть нечем. Бо-ло-то. Иногда думаю: бросить, уйти, заняться делом по специальности. Так уж всё успел позабыть. Сколько лет прошло, кому я нужен? – Серёжка немного помолчал, разглядывая пол под ногами и постукивая по столу указательным пальцем. – Жена пилит. Она привыкла к другой жизни, к достатку, к персональной машине, к казённой даче. У нас есть шесть соток, так это для неё не тот уровень. Я её иногда так ненавижу, что сердце заходится. И чем старше, тем глупей становится. Вот сейчас она принялась заботиться о своём здоровье. Лечится. То свою мочу пьёт, то подсолнечное масло сосёт, то глину жрёт. Это ей её подружки советуют. Современные нетрадиционные методы… Я всё жду: может, сожрёт что-нибудь такое и сдохнет, – зло бросил Серёжка. – Отец помер, а я с тех пор прикидываю: сколько мне осталось? Ведь запросто может случиться, что ни черта я не успею. Знаешь, как говорят: до сорока мужчина должен успеть всё, чтобы после сорока наслаждаться жизнью… А я отстал. Нужно что-то предпринимать, – задумчиво завершил Серёжка, глядя мимо приятеля.

Не успели Митю записать в группу по изучению работы Ленина «Государство и революция», не успел он всласть подремать на занятиях, как подоспел полевой сезон. Митю назначили начальником отряда.

Полевые сезоны складываются по-разному. Заурядные состоят из работы, и больше ничего о них и не вспомнишь. А случаются яркие, интересные. Вот таким оказался сезон, проведённый на Кавказе. В него вместились и заросшие кустами монастыри под коническими крышами, со стенами, украшенными резьбой по камню; и пустые, осыпающиеся церкви с облупившимися ликами, печально глядящими со сводчатых потолков; и лицо годовалой девочки – лицо с необычайно большими чёрными глазами; и молодой милиционер, который разрешил заблудившимся на улицах Тбилиси московским геологам проехать под «кирпич», потому что, как он торжественно заявил: «Вы гости, вам можно».

Вернувшись домой, Митя узнал, что совсем недавно не стало бабы Веры. Время распоряжалось жизнями людей, ни с кем не советуясь. Перед смертью убеждённая анархистка стала совсем старенькой. Последние годы о ней заботилась Танька, давно превратившаяся во взрослую Татьяну, внешне очень похожую на свою мать.

«Все люди разные, но среди них есть более-менее понятные, а есть совсем непонятные. Если не копать глубоко, то баба Вера была почти понятной. Пускай она стояла будто бы в стороне от наших мелочных забот и наподобие музея хранила внутри экзотические, удивительные экспонаты, всё же с ней без труда удавалось найти много общего. И только потому, что ей было непонятно, как можно банке овощных консервов «Глобус» уделять больше внимания, чем свободе и справедливости, её считали немного чудачкой – одними высокими материями сыт не будешь. А если всё же попытаться копнуть поглубже, то выкапывается такое! Баба Вера до конца оставалась верна своим богам, все невзгоды, что ей перепали, не вышибли её из седла. После лагерей она не скакала в этом седле с шашкой наголо на тех, кого считала своими врагами – пожар в её крови поутих. А когда-то в молодости скакала. Скакала, намертво уверовав в убеждения своей партии, в правила, установленные этой партией. Сама она никого не убивала, но убийствам способствовала. Вот тогда, в прошлом, она, наверно, относилась к когорте совсем непонятных. Найти бы хоть что-нибудь, помимо идеологии, что отличало бабу Веру от её тюремщиков. Слепая вера в истинность своей цели, в то, что она и её товарищи имеют право распоряжаться жизнями незнакомых им людей, вера в то, что их справедливость самая справедливая. И главное: убеждение, что хорошую жизнь можно построить на крови. Одни пошли за Лениным и Троцким, другие – за Бакуниным и Кропоткиным. Для человека с неозлобленной психикой те и эти – чужие. Вавилонщина какая-то. Почему? Что нас делает существами с разных планет? Непоколебимая привязанность к идее? Люди влезают в идею с головой, отдаются ей и с того момента, как они начинают ради неё предвзято сортировать информацию, предвзято смотреть на всё и на всех, становятся непонятными. Идея – это не теорема, не факт, это нечто неотчётливое, туманное, постоянно находящееся в конфликте с реальностью, потому что реальность бесконечно сложней и глубже любой, даже самой блестящей, идеи. Безошибочность идеи может подтвердить лишь время, до этого – вера, опять слепая вера. Наталья Петровна верит в своё, а баба Вера – в своё. Если вера, то единства нет, сплошной разброд. Значит, всё дело в вере. Знание человечество объединяет, вера – дробит на куски. Да, вера дробит на куски, благо для этого есть предпосылки: мир так устроен, что люди друг на друга не похожи, и все не похожи по-разному».