Читаем Ромен Кальбри полностью

Когда мы увидели золотой циферблат башенных часов, я почувствовал, что Дьелетта вся задрожала.

— Часы! — воскликнула она радостно. — Вот они, часы!

Но радость ее мгновенно прошла.

— Да, часы здесь, но я не вижу никаких домов.

Мы обошли вокруг церкви.

— Мы, верно, ошиблись. Это не церковь Святого Евстафия.

Я снова спросил у прохожих, как называется церковь, и мне снова ответили, что это церковь Святого Евстафия.

Глаза Дьелетты были полны отчаяния. От волнения она почти не могла говорить.

— Поищем на всех улицах, которые выходят к часам, — предложил я.

Она покорно поплелась за мной, но воодушевление, поддерживавшее ее силы, сразу угасло. Она не узнавала ни одной улицы. Напротив церкви оказался большой пустырь, дома здесь были снесены, на их месте работали каменщики.

— Дом стоял тут, — сказала Дьелетта и залилась слезами.

— Пойдем спросим, — предложил я.

— Что же мы спросим? Названия улицы я не знаю, фамилии мамы тоже. Я помню только дом, его бы я сразу узнала.

Даже взрослый и сильный человек не вынес бы такого жестокого удара судьбы. Преодолеть столько трудностей, перенести такие лишения, так надеяться — и так разочароваться! Мы стояли возле церкви, глядя друг на друга, ошеломленные, растерянные. А прохожие задевали нас локтями и толкали со всех сторон. Некоторые останавливались и с любопытством глядели на двух несчастных оборвышей, казавшихся такими жалкими и смешными среди парижской толпы.

Менее разочарованный и потрясенный, а главное, менее усталый, чем Дьелетта, я первый пришел в себя и, взяв ее за руку, повел в большое крытое здание рынка, где лежали груды всевозможных овощей. Здесь я усадил ее на одну из валявшихся в углу пустых корзин. Казалось, разум у нее помутился. Я не знал, что ей сказать, и молча смотрел на нее. В лице у нее не было ни кровинки, она дрожала всем телом.

— Ты больна?

— Мама! — прошептала она, и крупные слезы выступили у нее на глазах.

Вокруг нас сновала толпа. Люди кричали, спорили, продавали, покупали, что-то приносили и уносили. Кругом стоял гул, сумятица, толкотня — жизнь на рынке кипела ключом. Вскоре на нас обратили внимание. Двое оборванных детей, бледных и измученных, горько плакавшая девочка — все это возбудило любопытство зевак.

— Что вы тут делаете? — спросила нас какая-то толстая женщина.

— Мы отдыхаем.

— Здесь не место для отдыха.

Ничего не отвечая, я взял Дьелетту за руку, чтобы увести отсюда. Куда идти, я и сам не знал. Измученная девочка взглянула на меня с таким отчаянием, что толстая женщина пожалела ее:

— Разве ты не видишь, как она устала! Куда же ты ее тащишь?

Слово за слово, и я рассказал, как мы сюда попали, сказал, что мы пришли издалека, надеясь разыскать мать Дьелетты, и что дом, где она жила, оказался снесенным.

— Вот так история! — воскликнула женщина, выслушав мой рассказ.

Она подозвала других женщин, и они окружили нас.

— Значит, ты не знаешь ни фамилии ее матери, ни названия улицы? — повторила одна из женщин, после того как я снова рассказал им нашу печальную повесть. — Ну а вы? — обратилась она к остальным. — Может быть, кто из вас знал хозяйку галантерейного магазина, жившую здесь в снесенных домах?

Тут начались расспросы, ответы, догадки, воспоминания, но ничего выяснить так и не удалось. Прошло восемь лет — как найдешь теперь какие-нибудь следы? Дома были снесены, улицы давно перестраивались. Бельевых магазинов было множество. Который из них принадлежал матери Дьелетты? Где она жила? Где ее искать?

Пока продолжались эти переговоры, Дьелетта еще больше побледнела, она так дрожала, что зубы ее стучали.

— Девочка совсем замерзла, — сказала одна из женщин. — Пойдем, голубка, посиди погрейся у моей грелки.

Она привела нас в свою лавку. Две-три женщины последовали за нами; остальные, обсуждая происшествие, вернулись к своим лоткам.

Добрая женщина не только дала нам свою грелку, но еще принесла по тарелке бульона; а когда мы согрелись и подкрепились, сунула мне в руку двадцать су.

Это было очень много для нее и очень мало для нас, в нашем бедственном положении. Куда идти? Что делать дальше? Мой путь был намечен — я должен идти в Гавр, но что будет с Дьелеттой? Она понимала, что теперь ей некуда деваться, и поэтому, как только мы вышли на улицу, первым делом спросила:

— Куда же мы пойдем?

Мы стояли перед церковью Святого Евстафия. Снова пошел снег, и оставаться на улице было невозможно.

— Войдем туда, — сказал я, показывая на церковь.

Мы вошли. Нас охватило теплом. В церкви было пусто и тихо, только несколько человек стояли на коленях и молились. Мы вошли в самый темный придел.

— Боже мой! Боже мой! — шептала Дьелетта.

— Послушай, Дьелетта, — сказал я, — раз ты не можешь найти свою маму, пойдем к моей.

— В Пор-Дье?