Летом 1726 года, не дожидаясь кончины престарелого Фердинанда, курляндское рыцарство с согласия Августа II избрало нового герцога — незаконного сына короля, офицера французской службы и дамского угодника Морица Саксонского. Сражённая галантностью кавалера Анна слёзно умоляла Меншикова донести до императрицы её горячее желание выйти замуж: «Прилежно вашу светлость прошу в том моём деле по древней вашей ко мне склонности у её императорского величества предстательствовать и то моё полезное дело совершить», — а в конце письма признавалась: «И оной принц мне не противен».

Однако усиление позиций саксонского курфюрста и появление в Курляндии французского полковника не устраивали ни Пруссию, ни Россию, ни самого Меншикова. В Курляндию двинулись русские войска, а Мориц, на беду, попался на глаза герцогине январской ночью, когда тащил на плечах в свои апартаменты очередную прелестницу-фрейлину, не желая, чтобы она была скомпрометирована следами на снегу. Морица мало волновали упрёки несостоявшейся жены — он с «армией» в 500 человек храбро отбивался от русских драгун, в конце концов ускользнул от них и отбыл в Париж, а курляндское дворянство объявило его избрание незаконным и «никогда не состоявшимся».

Видимо, в это печальное для Анны время и пробил час Бирона. «А ныне в Вирцаве очень хорошо», — не удержавшись, сообщила она своей подруге летом 1727 года из имения, много лет остававшегося на попечении Бирона. Из управляющего он постепенно превратился в доверенное лицо — камер-юнкера, постиг самую важную придворную науку — умение быть необходимым и оказываться в нужном месте в нужный момент. Кто-то ведь должен был добывать деньги на текущие расходы, улаживать бытовые проблемы, наконец, развлекать забытую герцогиню. Вероятно, как раз тогда Анна пристрастилась к охотничьим развлечениям вольных немецких баронов — пальбе из ружья по любой живой твари (эту привычку она не оставила и будучи императрицей).

Вернувшийся в конце 1727 года после долгой отлучки Бестужев получил отставку. Он сильно переживал из-за случившегося и писал своей дочери Аграфене в Москву, куда как раз отправилась герцогиня: «Я в несносной печали: едва во мне дух держится, потому что чрез злых людей друг мой сердечный от меня отменился, а ваш друг (Бирон. — И. К.) более в кредите остался... Я в такой печали нахожусь, что всегда жду смерти, ночей не сплю; знаешь ты, как я того человека люблю, который теперь от меня отменился». Анна, ещё недавно защищавшая своего слугу, теперь жаловалась Петру II: «Я на верность его полагалась, а он меня неверно чрез злую диспозицию свою обманул и в великий убыток привёл», — но признавалась, что при подписании бумаг «многих писем не читала и не рассужала».

Анна по-прежнему оставалась безвластной герцогиней в чужом краю и зависела от милостей петербургских родственников. Только теперь она уже адресовала просьбы не «батюшке-дядюшке» и «матушке-тётушке», а двоюродному племяннику, юному императору Петру II, его сестре Наталье или новым хозяевам двора — князьям Долгоруковым и Остерману. Пётр II лишь увеличил её содержание на 12 тысяч рублей, и маленький двор исправно получал жалованье.

Так бы и остался камергер Бирон завхозом бедной герцогини в медвежьем углу Европы. Может быть, для их репутации, да и для всей отечественной истории так было бы лучше — тогда в учебниках не было бы ни «засилья иноземцев», ни бироновщины. Осталась бы красивая сказка о большой любви и тихом счастье московской царевны и незнатного курляндского красавца, которую рассказывали бы гиды заезжим туристам. Но внезапно в провинциальный мир Митавы вторглась большая история.

«Коварные письма»

В ночь на 19 января 1730 года в московском Лефортовском дворце, и поныне стоящем на берегу Яузы, умер Пётр II. Никакой воли император выразить не успел, да и едва ли её приняли бы во внимание, как и завещание Екатерины I, устанавливавшее, что в случае бездетной смерти Петра II престол наследовали её дочери Анна и Елизавета. В «эпоху дворцовых переворотов» не очень уважали правовые акты, вопросы о власти решались «силой персон» в ходе борьбы придворных группировок.

На ночном совещании Верховного тайного совета старший и наиболее авторитетный из «верховников» князь Дмитрий Михайлович Голицын пресёк попытку клана Долгоруковых объявить о якобы подписанном Петром завещании в пользу невесты и вслед за тем отвёл кандидатуры Елизаветы Петровны и сына её старшей сестры Карла Петера Ульриха Голштинского. Голицын предложил избрать на российский престол представительницу старшей линии династии — вторую дочь царя Ивана, курляндскую герцогиню Анну.