Читаем Романески полностью

И в тот же миг, похоже, совершенно не опасаясь пораниться о тонкое, хорошо заточенное изогнутое лезвие косы, старик взмахнул своим грозным орудием, резко развернул длинную узловатую палку с неожиданной настойчивостью и почти уперся ею в грудь всадника, так, что ее конец застыл буквально на расстоянии в дюйм, или, как говорится, на волосок от его тела.

Движение было столь стремительным, что на мгновение всадник чисто инстинктивно подался назад, но тотчас же испытал приступ жгучего стыда за свой необъяснимый, иррациональный испуг.

— А из чего же сделана эта рукоятка, древесина с виду не похожа ни на кизил, ни на ясень? — спрашивает он.

— И ни на какую другую, мой прекрасный сержант, — отвечает незнакомец. — Это дерево из дальних, чужих краев.

Моему отцу тотчас же приходят на память обломки бревен и досок драгоценных пород дерева, какие выбрасывал на берег океан в его родном краю штормов и кораблекрушений. Однако он успел заметить, что рукоятка косы сделана совсем не из эбенового дерева и не из красного дерева. Напротив, то была какая-то разновидность дерева с очень светлой древесиной, похожей на старую отполированную слоновую кость. Вдруг всадник осознает, что в запечатлевшихся в его мозгу фразах есть некая странность, аномалия, ибо он вспоминает с неким ужасом, что на его тяжелой темной солдатской шинели, которую он надел специально для выполнения особого задания, нет никаких нашивок, точно так же, как нет и никаких знаков отличия и значков, свидетельствующих о его принадлежности к определенному роду войск и к какой-либо части, у него ни на воротничке, ни на погонах. К тому же и чужой шлем, коричневый, землистого цвета, начисто лишает его индивидуальности, превращает в анонима. Так как же незнакомец смог угадать, что его только что произвели в сержанты кавалерии?

— Итак, вы полагаете, что вам известно мое звание, дедушка? — сдержанно и с некоторой долей осторожности спрашивает всадник.

— Твой скромный армейский чин не является государственной тайной, как мне кажется; не является ею и твое имя, Анри Робен. Неужто ты думаешь, что мне неизвестно твое имя — Анри Робен, родившийся в Кемпере рано поутру двадцать первого ноября в благословенном тысяча восемьсот девяносто втором году от Рождества Христова, Анри Робен, которому именно сегодня исполнилось двадцать два года и которому скоро предстоит погибнуть на войне, выполняя бесполезную миссию?

В заключение этой тирады, произнесенной уже совершенно другим, низким, глубоким голосом, четко, с разбивкой слов на слоги, словно то судья зачитывает приговор трибунала, вновь раздается все тот же безумный смех, уже в третий раз. Но смех этот, как и последние, предшествовавшие ему слова, исходят из облака тумана, которое, словно гигантская волна, за считанные мгновения поглощает ночного жнеца.

В то время, когда в воздухе еще продолжают висеть звуки, напоминающие вой гиены (именуемый совсем не случайно хохотом), мой отец вынужден не предаваться долгим размышлениям о смертном приговоре, столь поразившем его, а отражать непредвиденную атаку, ибо из темноты, слева от него, вдруг выныривает коса, брошенная со всего размаху чьей-то сильной рукой, и летит она не рукояткой вперед, а как бы стоймя, вертикально, с торчащим вперед лезвием. К счастью, у отца срабатывает рефлекс самозащиты и он успевает схватить на лету левой рукой рукоятку цвета слоновой кости и, изо всех сил напрягая мускулы и до хруста сжав пальцы, умудряется сразу же, одним махом остановить ее. Не прояви отец присутствия духа, тяжелая коса обрушилась бы на шею лошади и острие лезвия могло бы проткнуть ему самому горло или вонзиться в грудь.

Очень взволнованный тем, что ему едва удалось избежать смертельной опасности, мой отец и не подумал выпустить из рук свою добычу, несмотря на то, что коса довольно тяжела — что абсолютно ненормально, — в глубине души, быть может, надеясь отразить при помощи столь неожиданно попавшего к нему оружия новое нападение. И он продолжает двигаться вперед, все так же прямо держась в седле, напряженно прислушиваясь и тревожно озираясь по сторонам, подняв косу вверх и неся ее словно орифламму.

«И вот теперь я несу его косу, как он и просил меня, — говорит себе мой отец спустя несколько минут. — То, чего мне не позволяла сделать моя недоверчивость в ответ на просьбу старика вопреки испытанной к нему жалости, его хитрость — или случай — принудили меня все же это сделать». Вопреки своему рассудку, уже готовому, как он ощущает, слегка помутиться, всадник не может запретить себе думать, что его таинственный спутник более походил на сверхъестественное существо, вроде тех, что постоянно присутствовали в историях, слышанных им в детстве, чем на ловкого обманщика из стана неприятеля, заманивавшего его в ловушку.