Я завидую совершенству… линий, прочерченных пауком-крестовиком… — В этом фрагменте Роб-Грийе запараллеливает два магистральных мотива Нового Романа: эстетизацию энтомологии и обездвижение реальности. Под первым, берущим начало от «Превращения» Кафки, подразумевается пристальное внимание (в рамках более общего интереса новороманистов к пределам и переходам) к той гибридной, полуорганической-полуминеральной, извечно существовавшей форме материи, которой им представляются насекомые. Самые яркие примеры этой своеобразной энтомологии — сороконожка из «Ревности» и старухи на ветвях генеалогического древа из «Истории» (1967) Симона. Второй мотив порожден очень острым переживанием новороманистами внутренне присущей литературному описанию особенности, а именно — его линейности. В отличие от живописи, музыки или кино, текст может разворачиваться только одним способом — от начала к концу, строчка за строчкой слева направо. Писатель — раб синтаксиса, пунктуации, канонов письменной репрезентации, требующих показа в каждый данный момент только одного объекта, причем описание неизбежно лишает объект его динамизма, превращая движение в цепь дискретных статичных фаз (отсюда, вслед за Валери, любовь новороманистов к апории Зенона Элейского об Ахилле). Поэтому, если вспомнить знаменитое замечание Рикарду, что в современной литературе главное не описание приключения, а приключения описания, заменив приключение на движение, легче понять, почему у новороманистов — при всей их маниакальной любви к динамике, диалектическим трансформациям — мир предстает оцепеневшим, обездвиженным; движется лишь воспроизводящий эту реальность взгляд писателя-читателя. Отметим, что к концу трилогии мотивы оцепенения, сковывания нарастают.

14

…зеркало, которое возвращается. — Названия «Романесок» — важнейшие mises en abîme каждой книги, рекуррентно всплывающие в разных обличьях и комбинациях на протяжении всей трилогии, в конце которой приходит время подводить итоги «неоконченных мемуаров». Но итогов не получается — от зеркала остались лишь осколки (которые не могут «вернуться», так что возвращается — вновь появляется — не зеркало, а лишь его образ), де Коринт (которого похоронили еще в конце первого тома) неумолимо приближается к своей смерти, так и не дописав мемуаров, рукопись которых будет утеряна наследниками. Многочисленные факты, рассказанные персонажем, которому приписываются общеизвестные события жизни Роб-Грийе и который (в отличие от второго я-персонажа — де Коринта) никогда не показывается со стороны, в третьем лице, не только не прояснили портрет Папы Нового Романа (как по аналогии с Папой Римским часто называют Роб-Грийе), но еще более затемнили рассыпающееся на куски отражение в осколках разбитого зеркала.

15

…пришел черед снова появиться… хрустальному шару. — Мотив колдовства, ведовства, порчи, сглаза, вампирского высасывания сути до полного иссыхания безжизненной оболочки проходит через всю трилогию, но особенно отчетлив он во второй книге, напоминание о которой здесь — хрустальный шар, обязательный атрибут колдовства, напускания чар.

16

Я вспоминаю… в августе 1914-го. — К концу «Романесок» авторская ирония, очень тонкая и порой еле различимая в начале, оборачивается неприкрытым сарказмом и издевкой и над традиционными ожиданиями финальных умозаключений и итогов, и над жанром мемуаров, бывшим мишенью и пищей для роб-грийевского письма на протяжении всей книги. Книга кончается своим началом (уходом молодого, еще не женатого, отца на фронт), которое автор (родившийся только через восемь лет после описываемых событий) «вспоминает».

ЗА НОВЫЙ РОМАН

С книгой «За новый роман» (1963) Роб-Грийе впервые вышел из тени своих склонных к теоретизированию предшественников и современников, таких как Натали Саррот с ее «Эрой подозрения» (1956), Клод Мориак («Современная алитература», 1958), Морис Бланшо и Ролан Барт со статьями о Новом Романе. Трудно определить жанр «За новый роман». В списке книг Роб-Грийе это произведение охарактеризовано как «эссе» (в единственном числе). В действительности оно состоит из очень пестрых и разноплановых статей, печатавшихся в течение десяти лет в различных журналах — от литературоведческих до общедоступных.