Читаем Романески полностью

Сам Маю — действительно ли он свидетель этой фантасмагории? Или ее бог? Или просто, как все другие, одна из фикций с нелепо-трагической судьбой, тех, которые упорно посещают край между Агапой и Фантуаном⁵³ — это безрассудное предместье реальности? Для начала Маю с трудом выкарабкивается из сна; ему с трудом удается уйти от своих четырнадцати братьев-близнецов; он размышляет о том, что нужно найти какую-нибудь контору, чтобы ходить туда, как делают другие. Маю берет с собой только фотографию, украшавшую стену его комнаты: там изображены винные ягоды, от созерцания которых у него внутри «образуется пустота». Он находит работодателя — Жуана Симона, который пытается вести переписку со своей клиентурой в обход почтового работника Сентюра. Птичий Помет, дочка Жуана Симона, делает вид, что Маю дал ей оплеуху или, наоборот, что не дал, непонятно, или, скорее, что она сама дала ему оплеуху… Спустя несколько страниц повествование необычайно запутывается, и, к несчастью, у нас нет возможности его здесь проанализировать; так что, когда в действие вступают двое романистов и почтовик — которые все трое открыто претендуют на то, что пишут историю, — эта история быстро и весело переходит границы понятного. Отчаявшись, Маю возвращается домой, избавленный наконец, как он думает, от всего этого вороха «рыхлых персонажей». Сто последних страниц книги — это уже только сырой материал, кусочки разлагаемой на составные части действительности, которые оказываются по меньшей мере столь же любопытными, как всё предшествующее, столь же богатыми содержанием и увлекательными: здесь и слова, падающие с неба, не оставляя следов, и дети, говорящие «задом наперед», и кончик уха, шевелящийся возле колонны во время какого-то собрания… Уже невозможно сказать, кто он, Робер Пенже: добросовестный экспериментатор в своей лаборатории или ясновидящий, который злоупотребляет наркотиком. Заключение повествования загадочно: «Вот. Мне нечего больше сказать, но мне остается всё, я выиграл».

Однако, все, конечно, возобновляется — ради «чести продолжать». Теперь это называется «Лис и компас». Новый Роман начинается как бы в серых тонах, снова — при пробуждении; что-то возможное бродит по углам — возможные жизни, возможная литература… Роману, говорят нам, подобает начинаться словами «Я родился…», однако под перо суется нечто другое, оно крутится, настойчиво возвращается: «Меня укололи длинной иглой…» Необходимо уточнение: «Рождение предмета, как я заметил, всегда происходит не сегодня; суета вокруг мешает ему высунуть голову, а назавтра ты отдаешь себе отчет, что он существует. А потому, чтобы наилучшим образом объяснить происхождение, следовало бы начать с шумов во рту и затем постепенно перейти к членораздельным словам, вплоть до момента, когда слушатель, не задавая себе вопросов, будет участвовать в твоей истории». Именно это и имеет здесь место. Мало-помалу, через отклонения в сторону и неудачи, в картине вырисовывается пятно рыжего цвета (если в «Маю» герои писали романы, то в «Лисе» они занимаются живописью). Это пятно, вначале неясное, вскоре принимает форму лисицы, которая подразделяется на несколько персонажей; один из них — не кто иной, как Давид, Вечный Жид. Лис измышляет путешествие: это будет путешествие в Израиль. Следует нечто вроде репортажа о жизни в кибуцах, прерываемого библейскими или иными реминисценциями, явлениями фараонов и султанов и даже еще более неожиданными встречами — например, с Дон-Кихотом в его кастильской пустыне. Этот документальный фильм затягивается в обстановке жаркого палестинского лета. Рассказчика беспокоит усталость, которую он замечает у читателя и у самого себя, а также и у своих путешественников: «С ними что-то не так, — говорит он, — может быть, они уже вернулись?» Однако Лису и Давиду еще предстоит познакомиться с Марией Магдалиной по прозвищу Мама, которая поможет им сесть на корабль, идущий обратно, и, что важнее, с сидящим на корточках Писцом: «Будьте осторожны. Не разговаривайте с ним, он все записывает». И действительно, он тут же заносит в свои анналы эту встречу с самим собой: «Вот факт, один из миллиардов фактов, за ними не признают никакой практической ценности, их просто фиксируют — и всё».